Валерий Елманов 
Перстень Царя Соломона

Лал – камень любви – 1

«Елманов В. Перстень царя Соломона»: Альфа-книга; Москва; 2010
ISBN 978-5-9922-0665-4
Аннотация

Как быть, если девушка твоей мечты, случайно встреченная во время невероятного путешествия, так запала в душу, что жизнь без нее невозможна? И что делать, если тебя и ее разделяет не пространство, а само время, ибо она живет в далеком XVI веке?
Константин Россошанский – обычный парень, никогда не считавший себя суперменом, сумел решить этот вопрос. Он отправился в погоню за своей призрачной любовью. Опасно? Еще бы! Вот так вот окунуться в клокочущую Русь, где без острой сабли и заряженной пищали можно не дожить до следующего вечера, где потерять голову легче легкого, это даже не авантюра, а настоящее безумие.
Но когда ты любишь, ничто другое не имеет значения. Да и терять-то особо нечего. Разве что жизнь, но зачем она нужна без НЕЕ?

Валерий Елманов

Перстень Царя Соломона

Пролог

Всё это происходило… в те времена, когда люди были немного более волками, чем в наши дни.
Впрочем, ненамного.
Виктор Гюго. Человек, который смеется 

По природе своей я человек любознательный. Именно это и стало главной причиной всего того, что со мной приключилось. Если бы не мое неуемное любопытство, неужто я отважился бы заварить эдакую кашу?! Ну а потом мне и деваться некуда было – стой да помешивай, чтоб не убежала. 
Вообще-то я до сих пор не понимаю, зачем пишу. Ну прочитает кто-нибудь когда-нибудь. Может быть, даже с интересом. Но ведь он же все равно не поверит. Обидно. А с другой стороны… Да ведь если бы я сам все это не пережил, а просто прочитал, то неужели поверил бы автору? Да ни за что и никогда.
Честно говоря, я и сейчас себе не очень-то верю. Иной раз сидишь и гадаешь – было или нет? А может, и впрямь сон, бред, кошмар, наваждение, видения, галлюцинации, фантасмагория? Но тогда получается, что все это продолжается и поныне. До сих пор. По-прежнему. А как же иначе? Вон и доказательства имеются, да еще какие. Пожалуйста, возьми и посмотри. Опять не верится? Тогда потрогай. Снова сомнения берут? Ну тогда я не знаю.
Зато мне точно известно другое – слово надо держать. Раз обещал другу расписать все, что со мной произошло, и не так, как папе с мамой, а по-честному, значит, надо выполнять. У меня много недостатков, и прибавлять к ним еще и необязательность – перебор.
Да и не думал я, когда обещал, что так оно все повернется. Рассчитывал на короткий рассказ, не более. Что-то вроде школьного сочинения на тему «Как я провел лето».
Хо-хо. Да я его так провел, что герои любых телесериалов отдыхают. А уж приключений нахлебался до тошноты, причем разных. До сих пор как вспомню, так вздрогну. Вообще-то их рекомендуют принимать строго дозировано и по возможности только хорошие, но все равно – в меру. Смех и тот может привести к судорогам, если с ним перебрать. А уж такие приключения, как у меня, и вовсе надо взвешивать на аптекарских весах, чтоб по одной сотой миллиграмма за прием, а не как мне – полной ложкой. Да что там ложкой – огромным поварским черпаком.
И еще я взялся писать, чтобы предостеречь всех прочих. Бойтесь, ребята и девчата, этого проклятого места. И если когда-нибудь судьба занесет вас в Старицу – есть такой городок в Тверской области, то вы ни в коем случае не поддавайтесь на соблазнительные уговоры экскурсовода или гида и не ездите в эти клятые пещеры. Лучше побродите по городу. Там тоже есть чем полюбоваться.
А еще лучше, дабы все-таки не прельститься занимательной экскурсией, идите-ка вы на автовокзал, берите билет на ближайший рейс и поезжайте, куда глаза глядят, потому что нет на свете мест более опасных, чем эти пещеры. Бермудский треугольник в сравнении с ними – детский пляж с водой по пояс и желтеньким песочком на лазурном морском фоне. Ей-ей, не лгу.
Но уж, коль отважились туда съездить, то ни в коем разе, пройдя пару сотен метров, не ныряйте в левый ход и не лезьте вы по нему. Все-таки полезли? Любопытство взыграло? Вот и у меня так же. Но не отчаивайтесь. Шансы на спасение все равно имеются. Во-первых, без гида вы можете заблудиться, и это очень хорошо. Тогда вы не попадете туда, куда никому не советую попадать. Сами же блуждания – это сущий пустяк. Страшновато, но не смертельно. Поблукаете, покричите несколько часов, от силы сутки, и все. Вас найдут. Из тех бед, которые вас ждут, эта – наименьшая.
И даже если вы все-таки доберетесь до трехходовой развилки, то и тут все поправимо. Просто не надо лезть дальше. Не стойте возле нее, как сказочный богатырь на распутье возле камня. Бегом обратно! И не задумываясь!
Гид? Что гид? Заманчиво говорит? Те, кто уходил в один из этих ходов, тот, что отмечен мелом, никогда назад не возвращались? Нашли кого слушать. Сволочуга этот гид! И нечего тут стоять развесив уши!
Ах, вас рисуночек интересует. Тот самый, что мелом. И что мне с вами делать, любопытненькие вы мои? Ну посмотрите, посмотрите. Только имейте в виду – это не нарисованный на холсте очаг в каморке у папы Карло. Тут все гораздо серьезнее. Да, крестик. Угу и косая перекладинка имеется. В бугорок воткнут? Ну а как же. Когда могилку насылают, то поначалу над ней всегда холмик образуется.
Чья она? Экие любопытные. Вам как, с фамилией, именем и отчеством? Да легко. Вы мне представьтесь, а я pi повторю. Нет, я не шучу. Вашей она станет, если вы туда полезете, именно вашей. И земля вам пухом. Да ничего я не пугаю, а лишь предупреждаю – вперед ни ногой, только обратно. Полез? Как полез?! Все-таки полез! Ишь ты! Ну совсем как я тогда. Тоже грудь колесом и прямиком в эту черную дыру, в эти Старицкие Бермуды, в этот… Короче, как ни назови – все равно мало.
Нет, придется все же расписать, что со мной стряслось, иначе люди так и будут пропадать там почем зря. Вон их сколько столпилось у входа, и все любопытные, а так, может, хоть чему-то научатся.
Правда, тогда придется писать все по порядку, чтоб всем стало ясно. Поэтому я отступлю чуть назад и поведаю, чего меня вообще занесло в те края, да еще из Новокузнецка – между прочим, не ближний свет.

Глава 1

МАЛЬЧИШНИК

Зовут меня Костей. Ну если полностью, то Константин Юрьевич Россошанский. Можно сказать, потомственный уралец, кемеровчанин, это я уже потом перебрался в Новокузнецк, после того как поступил в металлургический институт, да так там и осел.
Была у меня между этими двумя городами и еще одна станция в жизни. В свое время – я тогда заканчивал восьмой класс – отца послали строить и запускать мясокомбинат в город Ряжск. Есть такой в Рязанской области. Маленький, правда, но чертовски симпатичный. Квартиру ему дали почти сразу – все-таки главный механик мясокомбината, не кот начхал. Следом переехала к нему и мама, причем вместе со мной, уж больно боязно эдакого разгильдяя оставлять одного.
Вот брат мой, Алешка, который в ту пору учился в мединституте, остался. Конечно, он мог бы перевестись в Рязань, но он воспротивился. А так как брательник не мне чета, человек серьезный, его и оставили со спокойной душой.
С новыми одноклассниками мне повезло. Компания подобралась приличная – Костя, тезка из параллельного, Генка Игнатов, Юрка Степин, всех не перечислить. Долго о своей юности рассказывать не буду – все мы в свое время пережили одинаковое, так что вспомните себя, и сразу станет ясно. Скажу только, что у меня впервые все было именно в этом городе – и первые девчонки, и первый, но далеко не последний стакан вина – на водку перешли потом, и первая сигарета… Правда, обходилось без залетов в милицию, то есть меру мы знали. Так что Ряжск для меня до сих пор окутан какой-то розовой дымкой. Наверное, от радужных воспоминаний, не иначе.
Откровенным сорвиголовой я не был, а как-то ухитрялся все успеть – и сделать уроки, и сбегать на танцы, и погулять с девчонкой, а одно время посещал еще и драмкружок, даже поучаствовал в пьесе в роли артиста. До сих пор помню название и автора. «Шаг с крыши» Радия Погодина, во как. Режиссер из Кораблинского драмтеатра, который вел кружок, меня иногда хвалил, говорил, что получается неплохо. Словом, наш пострел везде поспел.
Успевал и книги почитывать. Любовь к ним у меня с детства, начиная с «Маугли». Его мне подарили в первом классе, и я затер книгу, чуть ли не до дыр – настолько полюбилась. До сих пор отдельные куски помню практически наизусть, равно как и «Двенадцать стульев» с «Золотым теленком», и обожаю цитировать. Есть у меня такая слабость.
А еще нравилось читать что-нибудь эдакое про дальние страны, про бравых героев и их захватывающие приключения, о которых мне, обалдую, мечталось, пока я не узнал, что они собой представляют на самом деле. Ну и фильмы любил соответствующие, чтоб романтики вагон и маленькая тележка, если дружба – так такая, за которую жизнь отдать, а любовь – то до гробовой доски. Наивные грезы отрочества, чего вы хотите.
Так незаметно пролетели школьные годы. Оглянуться не успел, как на носу выпускные экзамены. Дальнейший путь мне тоже был ясен. Еще за год до экзаменов я засобирался поступать в летное военное училище, но, как оказалось, не судьба. Вроде бы и стопроцентное зрение, а врачи чего-то откопали. Словом, подался в Голицинское пограничное. Это меня военком соблазнил. Поглядел на меня расстроенного, почесал в затылке и говорит многозначительно: «По глазам вижу, парень, что хотел ты охранять воздушные рубежи нашей родины. Так?» – «Так»,- кивнул я. «Ну а раз так, то, чтоб ты сразу с мечтой не расставался, вспомни, что рубежи бывают не только воздушные, но и сухопутные. Есть у меня одно местечко. Честно скажу, для племяша берег, но не срослось с ним. Тебе отдаю. Как брату. Бери».
Я подумал, прикинул, вспомнил знаменитые сериалы «Государственная граница» и прочие – и… согласился. А чего? Романтика. Темная ночь. Крадущиеся нарушители. А тут откуда ни возьмись – Костя со своим верным псом, благо что овчарка у меня уже была. Попались, голубчики! Схватки, погони, перестрелки – не заскучаешь. И я «взял». Однако, поучившись с годик, понял – Федот, да не тот. И вообще, дисциплина и я – это понятия-антонимы. Нет, я понимал, что в армии должно быть единоначалие и прочее, иначе что это за армия, но, как выяснилось, понимал только умом, а вот сердцем…
Особенно меня возмущало, что командир всегда прав, как это написано в шуточном уставе. А если он не прав? Тогда читай пункт первый. Это тоже из шуточного устава. Между прочим, от настоящего он мало чем отличается.
Словом, не закончив даже первого курса, я оттуда с треском вылетел . Или ушел, тут уж как посмотреть. Короче, все произошло по обоюдному согласию – я им такой был не нужен, и мне она, то бишь армия, тоже. Потом пришлось дослуживать, как водится, в обычной части. Тоже не сахар, зато срок заканчивается гораздо быстрее – даже с училищным никакого сравнения.
Затем, отслужив, подался в Сибирский металлургический институт, что у нас в Новокузнецке. В то время была еще советская власть, так что профессия инженера-металлурга считалась и престижной и доходной. Да и учился я легко. У меня вообще знания неплохо откладываются в голове. Общественная нагрузка – а как же без нее – была связана со стенной печатью. Ну знаете, заметочки разные. Они мне тоже удавались.
Дальше – больше. Выяснил я как-то, что, оказывается, за них еще и платят, если возьмут местные газеты. Нет, я это знал и так, но лишь когда получил свой первый гонорар, до конца осознал, что это приработок, а если с умом, то весьма неплохой. Да и приятно было, чего греха таить, увидеть свою фамилию, набранную полужирным шрифтом внизу текста. Гордость какая-то пробивала, особенно поначалу.
Я потому и псевдонимом не пользовался. А зачем? Чай, не Культяпкин какой-то, не Шмаровозов, не Задрипайло, а Россошанский. Звучит – заслушаешься. Сразу Сенкевич на ум приходит, пан Володыевский, Анжей Кмитиц и прочие герои. Хотя откуда она взялась на самом деле – не знаю. Может, оставил пленный поляк, а может, все еще проще и совсем буднично. Скажем, предки были выходцами из города Россошь. Но мне хотелось думать, что поляк. Эдакий славный усатый шляхтич, с огромным гонором, бабник, рубака и вообще милейшей души человек.
Но я опять отвлекся. Словом, засосала меня журналистская стезя. Не сразу после института, но все-таки я ушел в газету окончательно. Взяли меня в штат, и я стал профессиональным писакой.
Вот так весело и протекала моя жизнь, благо что холостяку деньги жене отдавать не надо, а мне самому вполне хватало, пускай и не всегда. Но тут подкатил юбилей – тридцать лет. Призадумался я, как жить дальше, и решил взять пример с брата, который настолько положительный, что аж дух захватывает. Меня, например, посейчас зовут то Костей, то Костюхой, а то и Костылем, а его уже к двадцати пяти годам величали не иначе как Алексеем Юрьевичем. Да и в своей профессии, то есть в медицине, он из первых. И труды научные строчит, что-то там о болезнях глаз, и на кандидатскую нацелился, и в семейном плане тоже как положено у людей – жена, дети. Словом, наш Алексей – всем детям пример, а наш Константин чуть ли не наоборот. Не дело.
Ладно, думаю, с кандидатской и прочим – тут мне не угнаться, да и нет такого звания – кандидат журналюжных наук, разве что филологических, а какой из меня к шутам гороховым филолог. Грамотно написать статью – это одно, а досконально знать все правила русского языка, да еще и самому изобрести что-то эдакое – совсем другое.
Зато что касается жены, то тут, как говорится, дурное дело нехитрое, можно брательника и догнать. Да и с детишками особые проблемы навряд ли возникнут, чай, не мне рожать. Почесал я еще раз в затылке, как Фабинар в «Соломенной шляпке», вспомнил Иринку – последнюю свою пассию, и в точности как этот парижанин решил: «Женюсь – какие могут быть игрушки». И впрямь пора, а то мама с папой всю плешь проели, да и некоторые из моего окружения – как ни удивительно, но мужского – тоже стали намекать, что, мол, пора. Знаете, есть люди, которые чувствуют себя плохо, когда другим хорошо, даже если этот другой – твой друг.
Я до поры до времени такие замечания бодро игнорировал, гордо заявляя, что пить шампанское по-гусарски из туфельки дамы гораздо приятнее, чем из рога, особенно когда он твой собственный. Маму в ответ на ее реплику: «Ох и наломаешь ты дров» ободрял, что зато потом эти самые дрова пригодятся, когда я буду растапливать ими семейный очаг. Но постепенно, хотя и не сразу, меня стали обуревать более лирические мысли, и семейная жизнь виделась не таким уж страшилищем. Да и годы.
Опять же Иринка – девчонка хоть куда. И умненькая, и компанейская, и понимающая, и глядит порою на меня – это я вскользь подмечал, когда она думала, что не вижу,- с надрывной тоской во взоре. Мол, паршивец ты эдакий, мне уж двадцать семь, а ты ж, сволочь такая, все ни мычишь ни телишься.
Нет, любви в истинном значении этого слова у меня к ней не было. Соловьи в душе не распевали, розы в сердце не распускались, да и не сходящей с лица блаженной улыбки олигофрена при виде нее у меня тоже не наблюдалось. Все как-то буднично, что ли. Спокойно с ней было, легко и беспроблемно – это да. Потому еще и нравилась она мне больше остальных. Гораздо больше. Да и в постели хоть и без особых изысков, но вполне устраивала, А что до любви, то я успокаивал себя мыслью, что времена Ромео и прочих давно прошли. Было общение, а стал… чат в Интернете. Были чувства, а стали… Ну что об этом говорить.
Но тут мне в голову стрельнула очередная блажь. Вспомнилось, что у всех порядочных мужиков перед свадьбой бывает мальчишник. Давай-ка и я его себе устрою, только не такой простенький, в виде холостяцкого вечернего загула, плавно переходящего в ночную попойку. Нет уж. Все-таки мне уже почти тридцать, так что нужно нечто посерьезнее. Уж прощаться так прощаться, и в первую очередь игриво помахать ручкой не своей славной молодости, а далекой наивной юности, то бишь съезжу-ка я в Ряжск. Конечно, как сказал поэт, иных уж нет, а те далече, и вообще все разбрелись кто куда, но многих отыскать еще можно. Одни осели в Рязани, другие подались в Москву, причем в изрядном количестве, к тому же в основном все поезда как раз туда и следуют.
Сказано – сделано, и уже спустя пять дней я оказался в столице моей по-прежнему необъятной, хотя и слегка скукожившейся родины. И вот тут-то все началось. Рванул к Генке Игнатову, а он, как сказали соседи, укатил в Чечню, а его жена Татьяна, тоже наша одноклассница, вместе с детьми подалась в Ряжск. Правда, заверили, что со дня на день должен прикатить, давно уже там воюет, но толку – сейчас-то его нет.
Дернулся было по другому адресу, к Мишке Макшанцеву – светоч нашего класса, контрольные по математике успевал за урок решить сразу в двух вариантах, чтоб выручить и вторую половину страждущих,- а он переехал, и новый адрес неизвестен.
Оставался последний, Валерка, но у него был все время занят телефон. Ну, думаю, все равно тебя достану, поскольку служит он в журнале «На боевом посту», а как туда добраться, я знал, но… опоздал. Хорошо хоть, что журнал этот военный, центральное издание внутренних войск страны, так что на входе оставался дежурный солдатик. Он-то мне и подсказал адресок, где проживает этот лоботряс. Оказывается, в Реутове, то есть пилить и пилить.
Только я вернулся обратно к метро, только спустился по эскалатору, подошел к платформе, как вдруг, откуда ни возьмись, из-под нее выныривает мужичок. Оглянулся эдак воровато по сторонам и прыг на платформу.
Я не удержался и уважительно заметил:
– Силен ты, мужик. Я бы ни за что не рискнул.
Он в ответ только палец к губам прижал, мол, помалкивай, парень, шасть в сторону, но на втором шаге резко притормозил, повернулся ко мне и удивленно так тянет:
– Костюха, ты ли это?
– Я,- говорю,- а то кто же еще.- А сам думаю, откуда он меня знает и почему мне самому его лицо так знакомо.
– Не узнал? – говорит.- Андрей я, Голочалов. Ряжск вспомни. Ты перед Ленкой Новолокиной сидел, а я справа, там, где Вовка Куркин с Юркой Степиным.
Тут только меня и осенило, кто он такой. Изменился, конечно, сильно. Похудел еще больше, да и волос на голове поубавилось, а с морщинами на лице как раз наоборот – проявились. По всему видно, что ведет суровую жизнь честного труженика-пролетария в гнусных капиталистических джунглях столицы. Ну а когда выяснилось, что он живет поблизости, то вопрос о Реутове отпал как-то само собой. Чего, спрашивается, переться в такую даль, если сегодня можно как следует посидеть с Андреем, а завтра поутру или в обед домчаться к Валерке на работу. Словом, ввалились мы в его холостяцкую квартиру и приступили к обмыванию встречи.
По ходу выяснилось, чего он делал под платформой. Оказывается, он и спелеолог и диггер. Хобби у человека такое, тем более Москва для диггеров – это все равно что Мекка для мусульман. У тех, куда ни глянь,- сплошные святыни, а у диггеров – подземелья, причем разнообразные, от современных до самых что ни на есть старинных, которые черт знает когда строили.
В заброшенных подвалах и разных коллекторах с теплотрассами много, конечно, не поимеешь. Но стоит добраться до многочисленных убежищ Сухаревки и Хитровки, до потайных ходов из трактиров, как тут уже страсть к исследованию начинает вознаграждать любознательного диггера. Перепадает немного и не часто, но тем не менее на жизнь хватает…
А потом человек незаметно для себя превращается в спелеолога, потому что перед ним то и дело открываются русла давно высохших рек, карстовые полости, неведомые пещеры с глубокими провалами, а они зачастую приводят к старинным подземным ходам и древним каменоломням, которым по четыреста и пятьсот лет, вновь заставляя спелеолога менять свое звание на диггера.
Впрочем, Андрей не зацикливался на одной Москве, успев добраться и до других городов. Про Подмосковье вообще молчу – облазил все, включая вояжи в соседние области. Но он же вдобавок исколесил чуть ли не всю страну. Карелия и Урал, Кавказ и Байкал – куда только не мотался. Воистину страсть – великое дело. Мне даже завидно стало. Так, самую малость. Молодец парень. Насыщенной жизнью живет, не то что некоторые вроде меня.
Когда мы уже изрядно подвыпили, он начал рассказывать, где побывал, какие находки из-за нужды сдавал в антиквариат, когда сидел без добычи, – заслушаться можно. Если б я брал интервью, попросил бы у редактора не меньше двух полос, да и то не знаю, уложился бы или нет.
Затем он стал показывать свои сокровища. Тоже было чем полюбоваться. Тут тебе и монеты старой чеканки, да не последних императоров, хотя они тоже имелись, а времен Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны, Екатерины Великой. Были и допетровской эпохи, хотя назвать их монетами язык не повернется. Те, что чеканили при Михаиле Романове, и вовсе выглядят как рыбья чешуя, во всяком случае, с такими же неровными краями и загадочными надписями.
Потом он заявил, что это все мелочи и баловство, и извлек откуда-то самое ценное, хотя и в ржавчине. Привирал, конечно, не без того. Например, я так и не понял, почему древняя сабля, от которой ныне остались лишь ржавый обломок клинка и рукоять, непременно принадлежала самому князю Андрею Курбскому, а другая, которую он даже побоялся вынимать из целлофанового мешочка, князю Старицкому. Кто спорит – оба эфеса очень древние, но почему он решил, что ими владели непременно они, если на них не было никаких надписей?
Словом, имел неосторожность усомниться, вот и получил по полной программе. И поделом – не стоит давить пьяному человеку на любимую мозоль. В результате Анд – рей принялся незамедлительно рассказывать, что именно в этих местах князь Старицкий, перед тем как его вызвал к себе двоюродный брательник, который прозывался Иоанном Грозным, запрятал все свои сокровища. Потом Голочалов отвлекся, как это обычно бывает, и принялся повествовать про остальные чудеса тех мест. Вот тут-то мне в голову и стрельнула эта шальная идея. Это сейчас я понимаю, что была она, мягко говоря, далеко не самая удачная, но тогда, после внушительных доз, принятых на грудь…
Это ведь у американцев люди не видят друг друга двадцать – тридцать лет, а потом, встретившись, хлебнут по пятьдесят граммов виски, да и то разбавят содовой – наверное, чтоб отбить запах самогонки,- и опять разбегаются как тараканы. Но им простительно. Недаром говорят, что корова, жующая на лугу жвачку, отличается от американца, жующего жвачку, только тем, что в глазах первой наблюдаются зачатки разума.
Так вот, я тогда был как американец, только без жвачки. Хотя нет – проблески имелись. Значит – корова. А как иначе, если мы с ним вначале опрокинули мою литровую, которую я привез из Новокузнецка, а потом он выкопал откуда-то еще одну, и такую же увесистую. Вдобавок по закону подлости у него в квартире что в холодильнике, что на кухонном столе, что в шкафах – шаром покати. Про кастрюли на плите вообще молчу. Короче, настоящий русский человек, который закуску носит исключительно с собой, то бишь рукав, а в доме пользуется казенной, то есть водой из-под крана. Вообще в Москве она гнусная, но если запивать водку, то сойдет.
Словом, идея с пьяных глаз виделась мне красивой и нарядной, как новогодняя елка, и заключалась в том, чтоб собрать друзей и провести мальчишник в пещере. А что? Дни стоят теплые, летние, хотя и конец августа, да и костерчик можно запалить, если что, романтики пруд пруди.
Правда, когда узнал, где именно находится самая подходящая, то слегка приуныл. Это ж надо переть два часа с Ленинградского вокзала электричкой до Твери, а потом восемьдесят километров автобусом до Старицы, ну и там дальше энное количество километров пешком.
– Далече, старче,- заметил я Андрею.- Может, выберем что-нибудь поближе?
Это, как я потом понял, была последняя здравая мысль, которую мой мозг, невзирая на изрядное количество выпитого, каким-то чудом ухитрился выплеснуть мне на язык. Наверное, как у умирающего – прощальный прилив сил перед летальным исходом.
– Зато там знаешь сколько всего интересного! – взвился Голочалов, который успел так вдохновиться этой моей идеей, что был готов идти как танк сквозь все преграды.
Рассказывал он про пещеру еще с полчаса, после чего я выдал последнее возражение:
– А не заблудимся?
– Так у меня же карта имеется,- заулыбался он и тут же, метнувшись почему-то в холодильник, извлек с верхней полки бумажный лист, аккуратно засунутый в файл.- Гляди! – горделиво бухнул он его передо мной.
Карта была не старинной, а самой что ни на есть современной. Точнее, я бы назвал ее схемой подземных ходов и выходов. Правда, начеркано было густо. Паучья паутина по сравнению с этими разводами – прямая линия. И как он только в ней ориентировался?
Крестиков, которыми принято отмечать места с сокровищами, я поначалу не заметил, но потом нашлись и они, даже целых четыре. Два зеленых, еще один – красный и последний – черный. Ткнув в них пальцем, я многозначительно произнес: «Места, где бабушка Тохтамыша зарыла свои брюлики. Угадал?» Андрей заулыбался и уклончиво ответил, что, мол, просто там имеет смысл покопаться еще, потому они и зеленые – цвет надежды.
– А вот это? – спросил я и ткнул в красный крест.
– Опасно там, – пояснил он.- Обвал может произойти.
Черный я оставил напоследок. Просто стало любопытно – если красный у нас цвет опасности, то что тогда означает этот?
– А тут,- отвечает Голочалов,- смерть живет.
– Призрак, что ли, зловещий? – уточняю я.- Всадник без головы, ратник без ног, Иоанн Грозный с посохом или товарищ Джугашвили с трубкой?
– Нет,- говорит Андрей.- Призраков там нет. Зато есть Серая дыра, куда ходить нельзя.
– Понимаю. Радиация повышенная, или потолок может обвалиться.
– Да нет,- вздохнул бывший выпускник славного десятого «А» класса.- Хорошо там с потолком. Хоть и земляной, но крепкий. И радиация в норме. Ни на один микрорентген не превышает обычный фон. К тому же не всегда эта дыра опасная. Когда в ней пусто, то можно пройти и дальше, хотя ничего интересного не увидишь. Там буквально еще метров десять и тупик. Ну разве что родничок, который из стены бьет и куда-то вниз уходит, вот и все.
– Загадочный тупик,- промычал я многозначительно.- Ручей с живой водой, охраняемый страшным Мордором в союзе с отвратительными орками.
– Ручей обычный. И вода в нем самая простая, только вкусная. Драконов и орков тоже никто не видел. И тупик обыкновенный,- отмахнулся Андрей.- Но это в обычное время. А бывают дни, когда в том проходе образуется туман. Густой такой. Вот тогда-то туда лучше не соваться.
– Почему? – удивился я.- Ядовитые газы?
– Да нет,- вздохнул Голочалов.- Если сунуть в него одну голову, то с тобой ничего не случится, проверено. Просто не видно ни зги, вот и все. А вот если залезть туда целиком или хотя бы по пояс, назад уже не выберешься.
– То есть как? Что там за опасность такая? – вновь не понял я.
– А не знает никто,- пожал плечами Анд рюха.- Кто туда уходил – узнали, но в связи с невозвращением остальные так и пребывают в неведении. Их уж подстраховать пробовали всяко – и веревкой привязывали, и даже за ноги держали. Бесполезно. Веревку будто кто-то ножом обрезает, а туловище с такой силой дергают, что глядь – кроссовки в руках, а парень исчез.
– Непорядок,- сурово заметил я.- Что ж ты не разобрался-то?
Он вначале немного насупился, видно, обидно стало, а потом улыбнулся эдак с хитрецой и коварно ответил:
– Тебя дожидался. Даже написать хотел. Ты ведь журналист. Вот и покопайся. Тема – пальчики оближешь.
Ну пьяному море по колено. Правда, лужа по уши, но о последнем он не помнит.
– Легко,- горделиво ответил я.- Хоть сейчас.
– Сейчас не надо. Вот на мальчишник поедем, так там я тебя к Серой дыре и проведу…
Словом, добил он меня этой своей загадкой, а окончательно припечатал тем, что в тех местах, которые отмечены зелеными крестиками, наши подпольщики в Великую Отечественную хранили оружие. После войны про него, разумеется, забыли, к тому же тот единственный, кто знал о его местонахождении, был убит. Потом, спустя много лет, на тайник натолкнулись местные бандюки, но распотрошили они лишь одну захоронку, а остальные… Словом, если мне на мальчишнике взбредет в голову популять из настоящего ППШ или нагана, а также дать в честь уходящей холостяцкой жизни прощальный салют из ракетницы, то можно будет организовать и такое.
Это уже не мифическая Серая дыра со своим загадочным туманом. Тут все гораздо понятнее и в то же время веселее, причем настолько, что смысла отказываться я не видел.
А зря…

Глава 2

БИТВА У ВЕДЬМИНОГО РУЧЬЯ

На удивление легко мне удалось собрать небольшую, но могучую кучку. Во-первых, не обманули соседи – приехал-таки Генка. Уговорились с ним сразу после мальчишника вместе рвануть в Ряжск, ну а в эти выходные отметить встречу. Новый адрес Мишки нашелся у Валерки. Сам он хоть и не пришел в восторг от моей затеи, но согласие дал сразу. Получалось очень даже здорово, тем более что в Старице отыскалась и машина – Андрей уломал какого-то знакомого спелеолога, пообещав ему списать все долги. Уж не знаю, какую именно сумму тот ему оставался должен, но, судя по радостному виду водителя, можно было предположить, что немало.
Весь задок джипа был завален бутылками и закусками. Забыли мы, как позднее выяснилось, одно, но немаловажное – воду. Поначалу было терпимо, хотя мыть руки лимонадом это далеко не то, уж очень они потом липкие. Водкой? На такое кощунство истинно русский человек неспособен.
Потом мы про воду на время забыли – не до того. После третьей бутылки ударились в воспоминания, перебрали всех школьных учителей, включая нашу классную руководительницу, после пятой стали наперебой рассказывать друг другу забавные истории из школьной жизни, а когда мы накатили …надцатую по счету, Андрей предложил пострелять.
К сожалению, свою схему ходов и выходов он позабыл, оставив ее в пустом холодильнике, поэтому искали мы его захоронку больше часа, чуть не заблудились, но все-таки нашли. Правда, до самого склада Голочалов нас не довел, заявив, что дальше он сам, да и нет там ничего интересного, всего пара ящиков. Врал, наверное, но нам хватило и их. Почти все, даже аккуратист Мишка, были перемазаны как черти, и, когда Андрюха выполз из какого-то прохода, увешанный тремя ППШ и держа в каждой руке по ракетнице, вновь встал вопрос о воде, а уж после того, как всласть постреляли, он еще больше заострился.
Дело в том, что человек, который складывал эти автоматы на хранение, был большущим педантом и чертовски хозяйственным малым.
«Да у меня дядя на гуталиновой фабрике работает. У него этого гуталину просто завались»,- заявил кот Матроскин почтальону Печкину.
Это я к тому, что и ППШ и ракетницы смазаны были не скупясь, от души, и добрая половина перекочевала на наши руки. Пускай не гуталин, но тоже приятного мало.
Тут-то Андрей и напомнил мне про Серую дыру. Мол, почти у самого тупика бьет из стены родничок. В незапамятные времена один из спелеологов даже прорыл в полу что-то вроде ямки и, вспомнив «Приключения Тома Сойера», назвал ее чашей индейца Джо.
– Вариантов два,- предложил он.- Если там опять заволокло туманом, то до родника мы не доберемся, но если чисто – напьемся всласть.
– Напиться можно и здесь,- философски заметил Генка.- И, по-моему, я это уже сделал.- После чего устало закрыл глаза и по-барски махнул нам рукой: – Идите, дети мои, и обрящете. А потом и мне… притащите.
И ушел.
Нет, не в Серую дыру. Тело вообще никуда не ушло, зато дух воспарил. Мы даже услышали отчетливое рычание мотора – хр-р-р-р. Взлетал, наверное. Как Карлсон.
– Я чего-то тоже притомился, – зевнул Мишка.- Скачите одни, сынки, а я за холку подержусь.
И осталось нас трое. Брели мы к источнику не так уж и долго. Конечно, пробираться на четвереньках несколько затруднительно, но потом можно было идти в полный рост. До той самой развилки. Не буду повторяться, что я испытал, разглядывая крест над могильным холмиком, нарисованный мелом возле центрального из ходов, но тут раздался Андрюхин голос:
– Ну что, слабо стало? Не боись, вовремя остановимся. А хочешь, прямо сейчас назад повернем? Я пойму. Тут вообще-то многие пугаются.
И похохатывает эдак насмешливо.
Это он меня так подначивал.
– А как же вода? – недоуменно спросил Валерка.
– Если холодок по шкуре пробрал, значит, там Серая дыра хозяйничает,- вздохнул Андрюха.- Получается, что ходу до родничка нет.
А у меня и вправду этот самый холодок по спине пробежал. Нехороший такой. Видать, почуял организм неладное, сигнал послал, К тому же из дыры этой несло как из могилы. Тот, кому доводилось бывать на похоронах, знает – на кладбище даже земля пахнет иначе, смертью отдает. Это уже второй звоночек – первый изобразил мелом неизвестный доброхот-спелеолог. Умному хватило бы и одного, а мне и двух мало. Мне симфонический оркестр подавай с исполнением «Реквиема», и вдобавок чтоб академический хор дружно заорал в уши: «Не ходи туда, Костя, не ходи!»
Но ангелы на небесах не увлекаются хоровым песнопением. Не до того им. Они заняты более важными вещами. А тот единственный, которого называют хранителем, скорее всего, давно махнул на меня рукой по причине полной безнадежности собственных усилий, то есть моей абсолютной глухоты. Мол, не стоек человек в вере, в церковь не ходок, свечек не ставит, креститься не пытается – зачем я ему нужен?
Вообще-то на «слабо» меня последний раз брали еще в школе. Ох, и давно это было. Тринадцать лет прошло. Так что подначить меня трудненько. Но то в обычное время, а тут я словно окунулся в бесшабашную юность. К тому же, как я потом понял, сыграла свою зловещую роль психология – ну не мог я после столь долгой разлуки ударить в грязь лицом. Ладно Андрей. Тот был просто одноклассником, в друзьях у меня не ходил, но чуть сзади, у левого плеча, стоял Валерка, а уж он-то извини-подвинься, и срамиться перед ним мне никак не улыбалось.
Словом, рванул я туда, как конь ретивый, с которого слез Илья Муромец и он на радостях, пока хозяин не передумал, метнулся куда подальше. Андрей меня даже за руку придержал, мол, не лезь поперед батьки в пекло. Иду я за ним и размышляю, какого черта на это приключение поддался. Вроде не мальчик уже, почти тридцать лет, даже жениться собрался, а все не угомонюсь. И добро бы он меня к девчонкам потащил, хотя, говорят, в Москве они дорогие, так ведь нет, вынь да положь дураку Серую дыру.
Пока таким образом читал сам себе нотацию, мы уже пришли к нужному месту. Как только я на нее глянул, сразу понял – нет среди спелеологов из числа тех, кто знаком с этим местом, нашего брата-журналиста. Нет и не было, иначе то, что впереди, нипочем бы не назвали столь прозаично.
Во-первых, никакая она не серая. Даже в свете маленького фонарика, что был прицеплен на моей каске – Андрюха экипировал,- клубящийся впереди туман выглядел почти белым. Встречались там, правда, какие-то загадочные уплотнения потемнее, но изредка. Во-вторых, какая уж там дыра. Тут пахнет пропастью, не меньше, если только не бездной.
– А за ней что – Пятигорский провал? – спросил я.
– Я же говорил,- передернул плечами Андрей.- За ней тайна. Из обычного провала человека вытащить можно – помнишь, я тебе рассказывал про веревку, а тут…
– И впрямь врата в неведомое,- заметил я.- И что, так никто и не вернулся?
– Никто. Если сунуть одну голову, то оно безопасно, но разглядеть, что там впереди, все равно не выйдет. К тому же имеется еще одна странность – аккумулятор сразу садится и фонарик гаснет, так что смотри не смотри, все без толку.
– Точно безопасно, если одну голову? – уточнил я.
– Точно, – кивнул он и тут же без лишних слов шасть к этим вратам и голову туда нырь. Повертел ею туда-сюда и обратно высовывает.
– Чего там? – поинтересовался я.
Он пожал плечами:
– Одна серятина, как в нашем правительстве. Только если сам захочешь заглянуть, имей в виду – вперед не лезь. А то, что она вязкая, не обращай внимания. Дышать можно, а это главное.
– Рискнуть, что ли? – начал я размышления вслух.
Хмель с меня немного слетел, но осталось изрядно. Вовсяком случае, для куража в самый раз.
– Да нет тут никакого риска, – улыбнулся Андрей с явной насмешкой (или мне померещилось по пьянке?).
А сам показывает на часы: – Только ты быстрее решайся, Урал.
– Ах так! – воскликнул я.- Урал, да?! Урал, если хочешь знать, это о-го-го! Урал, он возле солнца стоит! Мне не веришь, так ты Алексеева почитай, темнота! – И с ходу нырь туда.
Правду Голочалов говорил – сплошная серятина.
«Куда ты завел нас, Сусанин?» – «Молчите, охламоны, сам заблудился».
Мне даже грустно стало – как ребенку, которому подсунули красивый золоченый фантик, а в нем ничего. Это ж как меня сумели напутать на пустом месте! Как мальчишку! А на деле…
«Обман, обман, кругом обман»,- сказал разочарованный ежик, слезая с кактуса.
Потому я и сунулся дальше – может, увижу хоть что-то. О предупреждении Андрея и о его рассказах про исчезновения людей я уже не помнил. Да и не таили эти врата за собой ничего ужасающего.
То, что переборщил, я понял сразу. В голове мгновенно сработал предупреждающий колокольчик динь-динь, сердце екнуло, мол, совсем ты, парень, очумел. Но коль почки отвалились, к «Боржоми» притрагиваться ни к чему, ибо бесполезно. Так и тут. Куда предупреждать, коль меня заволокло, затянуло и понесло. Причем самое удивительное, так это что я никак не мог понять, то ли лечу вверх, то ли падаю вниз. А может, вообще завис в воздухе? Хотя, наверное, все-таки падал, потому что спустя еще секунду я плюхнулся, но мягко, потому как в снег. Это в августе-то…
Тут же я ощутил далеко не летний холод и осторожно приоткрыл глаза – лететь с зажмуренными проще, зато после приземления… Оказывается, я очутился где-то на проселочной дороге. Если точнее, то в метре от нее и стоящим в рыхлом сугробе. Прямо возле меня небольшая карета, обтянутая чем-то черным – то ли кожа, то ли ткань. Чуть поодаль, метрах в полутора, стоял мужик в коричневом полушубке, отчаянно размахивавший здоровой железной палкой с круглым утолщением, утыканным на конце шипами, и одетый явно для съемок какого-то исторического фильма. Приходилось ему нелегко – в одиночку отбиваться сразу от троих вооруженных оборванцев, обступивших его, задачка та еще.
Судя по всему, сюжет был взят где-то из шестнадцатого века, но иллюзия Средневековья была создана режиссером полностью. Особенно мне понравились две милые боярышни в нарядных богатых одеждах. Платки с шапками сбились ближе к затылку, и было видно, что одна черненькая, а вторая – светло-русая, почти белокурая. Они стояли по другую сторону кареты, смотрели на мужика, отчаянно отбивающегося от наседающих на него шаромыг, и время от времени испуганно озирались по сторонам, по-видимому, в поисках спасения.
«Классно играют,- мелькнула мысль.- А где добрый молодец на лихом коне? Где спаситель и где… камеры?»
Только теперь до меня дошло, в каком положении я оказался. Хорошо хоть, что увлеченные сражением люди не обращали на меня ни малейшего внимания, а от девушек меня частично закрывала карета.
– Ясно,- сказал я сам себе.- Получается, что Серая дыра – это…
Но дальше почему-то не думалось. Навевает галлюцинации? Не пойдет – людей-то потом не находили вообще. Машина времени? А это и вовсе ни в какие ворота. Так я додумаюсь черт знает до какой бредятины. И вообще, это слишком необычно, чтобы оказаться правдой. Такое могло случиться в каком-нибудь фантастическом фильме и с кем угодно, но только не со мной. Тогда что я вижу перед собой? Почему я не могу выдернуть из сугроба ноги? И вообще, вот эти средневековые вояки с экзотическими видами оружия – они как, призраки или…
Я слегка нагнулся, пытаясь помочь ногам и выяснить, кто меня за них держит, оглядел себя повнимательнее и ахнул. Трудно сказать, через какие колючки я летел, хотя ничего такого не почувствовал, но, судя по моей одежде, на которой не было живого места, заросли ежевики, малины и крыжовника тянулись отсюда и до горизонта. Единственное, что относительно уцелело,- берцы, хотя и на их толстой коже виднелись царапины и рваные полосы. Все остальное кое-где свисало с меня лоскутами, в других местах зияло дырами, спереди с камуфляжа сиротливо свисал полуоборванный карман, сбоку… Короче, точная копия вояки, который за три года активных боевых действий так и не нашел времени, чтобы хоть раз что-то подшить или залатать, предпочитая ходить как есть.
Тут я поднял голову, не довершив осмотра, и вздрогнул. Количество атакующих к этому времени убавилось на треть, но один из уцелевших оборванцев, изловчившись, лихо хрястнул мужика в коричневом полушубке огромной сучковатой дубиной по голове. Причем удар был нанесен с такой силой, что череп этого мужика как-то сухо крякнул, расколовшись, а сам он рухнул навзничь в большую лужу. Брызги из нее и долетели до меня, заставив вздрогнуть. Оборванец горделиво выпрямился, подбоченился и осклабился во всю ширь рта, недобро глядя в сторону девушек.
«Так,- подытожил я,- если это галлюцинации, то чересчур правдоподобные, с осязательными и слуховыми эффектами. Полная иллюзия реальности. А если… гм-гм… то надо что-то делать. Не нравятся мне эти улыбки. Приличные люди так девушкам не улыбаются. И вообще, чтобы попытаться познакомиться, совершенно необязательно наваливать на своем пути горы трупов».
Покойников, или почти покойников, и впрямь хватало. Очевидно, нападение было неожиданным, к тому же лес в этом месте слишком близко подходил к дороге – не больше двух десятков метров отделяли его опушку от узенькой колеи. Били из луков – вон они, охраннички, и в каждом по стреле. Но даже в таких неблагоприятных условиях оставшиеся в живых дали достойный отпор. Лежащий совсем рядом, головой к моим ногам, даже после полученной в спину стрелы еще пытался вытащить саблю из ножен, но, судя по чистому клинку, вступить в бой сил у него уже не хватило.
Вообще-то трудно было разбираться с тем, сколько средневековых отморозков принимали участие в нападении и сколько человек отражали их атаку. Ни у кого ни формы, ни погон, ни каких-либо иных знаков различия. Оружие тоже исключительно холодное, хотя погоди-ка, вон и ружьишко. Правда, изрядно пострадавшее, даже дымится у него что-то сбоку, но как знать – вдруг еще годное.
А дальше я уже ни о чем не думал, потому что стало не до того.
– Эй, народ! – крикнул я оборванцам и попытался сделать шаг вперед, но у меня ничего не вышло – кто-то невидимый, окопавшийся в сугробе, упорно держал мои ноги.
Боярышни, всплеснув руками, радостно бросились в обход кареты, чтобы спрятаться за мою не очень-то могучую спину, а их лица чуть ли не светились от счастья. Девоньки явно вообразили, что явился избавитель и спаситель. Я приосанился, решив соответствовать, насколько хватит силенок, тем более что ничего иного мне и не оставалось.
– Дамы, держаться сзади! – скомандовал я.- А лучше залезайте в свою карету. Объятия и поцелуи потом, если будет с кем.
Но последнюю фразу я произнес мысленно. Ни к чему пугать раньше времени, а то поднимут такой визг…
Та, что посмуглее, оказалась более смышленой и мигом нырнула внутрь небольшой кибитки. Вторая, щеки ее горели румянцем, на вид лет восемнадцати – двадцати, не больше, хотела что-то сказать, но засмущалась и молча юркнула следом за подругой.
– Эй, Митяшка, енто ишо хто буде? – хрипло заметил один из оторопевших оборванцев другому.
Тот, еще ниже ростом, чем друг-недомерок, с широко посаженными, по-волчьи горящими глазами, криво ухмыльнулся, ощерив черные пеньки-обломки безобразных зубов.
– А хто ни есть, один ляд упокойником буде,- насмешливо откликнулся он на вопрос товарища.- Слышь-ко ты, драный кафтан, можа, пойдешь отсель подобру-поздорову?
– Ну-ну,- невозмутимо отозвался я.- За предложение благодарствую, вот только оно для меня несколько неподходящее. Джентльмен не может покинуть даму в столь щекотливой ситуации…
Моя изысканная речь им явно пришлась не по душе. Лица, не обезображенные интеллектом, исказились в мучительной попытке понять смысл сказанного.
– Чаво? – Бандюки оторопело переглянулись.- Юродивый, что ли?
Признаться, я не надеялся, что ружье, которое я успел схватить, сможет выстрелить. Говорю же – дымилось оно. Что-то вылезло изнутри и тлело. По уму-то, надо было вначале погасить эту фигнюшечку и запихать ее обратно, но отморозки находились всего в двух метрах, и оставалось давить на что попало и при этом надеяться на удачу.
«Ура-а-а! – закричал кот Матроскин.- Заработало!»
Бабахнуло и впрямь здорово – даже уши заложило. Хуже, что я и сам оказался в облаке черного кислющего дыма и не мог сориентироваться, где бандиты, а это опасно – даже если и попал в цель, то все равно должен остаться как минимум один, который сейчас задаст мне жару,
И точно. Когда дым слегка развеялся, я увидел, как второй направляется прямо ко мне. То ли он был оглушен, то ли рикошетом попало и в него, но он даже не шел – брел, шатаясь и неуверенно выставив вперед руки. Такого удачного момента упускать было нельзя. Я снова выставил тяжеленное ружье вперед и попытался нажать на спусковой крючок. Осечка. Еще раз. Бесполезно.
Но ведь бредет, гад, и нож из руки тоже выпускать не собирается. А тесак, который он выставил вперед, вполне приличный, чуть ли не в полметра. Оставалось последнее – перехватив ружье за ствол, я размахнулся и…
К сожалению, мой удар немного опоздал. Так, самую малость. Мужик, то ли осознав, что он не успевает до меня добраться, то ли от отчаяния, запустил в меня этим тесаком, и удар получился синхронный – уклониться времени у меня уже не было.
По счастью, метать ножи его никто не учил, а голова у меня крепкая, так что его оружие почти не причинило мне боли, вскользь чиркнув по левому виску. В ушах чувствительно зазвенело, но радоваться было некому. От приклада ружья, который я в свою очередь с маху обрушил на голову бандита, тот защититься не успел, вложив в свой отчаянный бросок все имеющиеся у него силы.
Привет предкам от благодарных потомков получился глухой – помешала шапчонка, но куда более эффективный. Бил я на совесть. Можно сказать, от всей души. Став еще меньше, хотя росточку в нем и так было метр с кепкой, он, не говоря ни слова, даже не попрощавшись с этим бренным миром, кулем свалился мне под ноги. Победила молодость. Теперь я оказался весь в трупах. Спереди – бандюк, чуть дальше – снесло мужика аж на метр – еще один, сзади то ли стрелец, то ли просто охранник из обслуги. И я посередине – король-победитель, который даже не может вылезти из сугроба.
Все-таки интересно, что у меня там с ногами. Хотел нагнуться, но не успел – дверца кареты открылась, и оттуда выглянула чернявая, а следом за ней русоволосая подруга. Ее глаза пронзительной синевы восторженно смотрели на меня, и я сразу понял, что пропал. Навсегда. Что со мной приключилось – до сих пор не пойму. В ушах звон, в глазах все поплыло, а голова резко закружилась. Нет, на сей раз не было никакого полета, никакой хмари, просто окружающий меня мир почему-то резко сузился.
«Крупным планом истошно кричал режиссер оператору.- Еще крупнее. Еще! Оставь в кадре только глаза. Отлично! Так и снимай!»
Я и правда не видел ничего, кроме огромных ярко-синих глаз, в которых поместился весь мир, да что там – Вселенная. Во всяком случае, мое сердце помещалось там точно, причем вполне свободно, пропав бесповоротно и безвозвратно.
– Ох, понапрасну батюшка твой от людишек князя

Володимера Андреича Старицкого отказался. Яко чуяла я – быть беде неминучей. Не здря оное место Ведьминым ручьем прозывают, ох не здря,- упрекнула чернявая свою спутницу, кокетливым жестом поправляя сбившийся платок, и тут же обрушилась на меня: – Ты откель такой взялся-то?! И где был до сих пор?! Пошто мешкал?! Ишо чуток, и нам бы с княжной вовсе карачун пришел!
Впервые в жизни я замешкался, не находя подходящих слов.
– Проходил мимо, вот и…- растерянно ляпнул я, не отрывая взгляда от васильковых бездонных очей красавицы.- Главное, что поспел вовремя.
– И речешь не по-нашенски,- подозрительно оглядела меня чернявая, очевидно досадуя, что я на нее даже не смотрю.- Откель будешь и хто? Чей сын боярский?
– Хоть бы спасибо сказали,- заметил я, с неохотой вылезая из сладкого омута васильковых глаз.- А звать меня Константином. Между прочим, я тоже до сих пор не знаю, как вас звать-величать.
– Мы-то известные. Чай, о князьях Долгоруких да о княжне Марье Андревне токмо глухой не слыхивал. А вот ты чьего роду-племени? – наседала чернявая.- И одежа на тебе ненашенская. Поди-ко, с Литвы тебя привезли али с Полоцка взятого? А можа, ты и вовсе лях? Имечко у тебя какое-то…
– Нормальное,- слегка обиделся я.- Между прочим, греческое. И ляхи тут вовсе ни при чем.
– Да ты что, Даша! – Синеглазая нахмурилась и властно дернула подругу за рукав короткого легкого полушубка с кокетливой меховой опушкой.- Он ить спас нас. Коли не он, сгинули бы счас, али тати для забавы в лес уволокли! – В отличие от скептически настроенной чернявой, она разглядывала меня почти с восхищением.- Глякось, весь в крови. Перевязать бы надоть,- озабоченно заметила она и наморщила носик, размышляя, чем бы перетянуть рану.
Она даже попыталась нырнуть обратно в возок, но я ее удержал на месте.
– Само пройдет,- каким-то чужим, хриплым голосом произнес я.- Ты лучше рядом побудь. А рана…
Я быстренько нагнулся, черпанул горсть снега из сугроба и приложил к голове, продолжая с умилением любоваться этим чудом.
– Ну тогда…- нерешительно протянула она, а затем отчаянно тряхнула головой и, ловко изогнувшись, вытянула кончик косы с какими-то висюльками.- Ну-ка, подсоби,- скомандовала она чернявой.
– Тятенька ворчать станет,- предупредила та.
– А мы не скажем,- беззаботно отмахнулась синеглазая и, поднатужившись, с силой что-то рванула с косы.
Я поначалу даже не понял, что она делает и зачем. Да и до того ли мне – тут краса сказочная. И не только глаза. Каждой частичке ее лица можно посвятить добрый десяток стихотворений. Пожалуй, впервые в жизни я пожалел, что не поэт. Чего стоит одна только коса, неестественно толстая и пышная. Прекрасные сами по себе, ее волосы вдобавок были перетянуты прелестным тонким обручем. Спереди обруч заметно расширялся, выказывая замысловатый узор, где на золоченой блестящей материи неизвестным искусным мастером были вкраплены мелкие жемчужные бусинки. Вверху шли мелкие аккуратные зубчики, придававшие обручу сходство с короной.
Но тут синеглазая молча протянула мне снятое с косы. Я непонимающе уставился на тяжелый золотой перстень с красным камнем, который она держала в руке. Пару секунд я тупо разглядывает его, после чего понял, что это не какая-то там безделица на память, а подарок далеко не из дешевых, и решительно запротестовал:
– Эй-эй, я платы за спасения не беру, и вообще по пятницам я спасаю бесплатно.
– Дак седни неделявить,- простодушно улыбнулась девушка, настойчиво протягивая перстень.- То не простой. Вишь, лал какой яркий, аки звезда в нощи. А что я его носила – тебе зазору нет. То не наш, бабий, а жиковина, хошь и достался мне от матушки. Он щастьице в любви приносит. Захоти токмо, и любая с тобой под венец пойдет.
– А ты? – тихо спросил я, задержав ее узкую прохладную ладонь в своей и ощутив с легкой долей досады, как тяжелый перстень все-таки ухитрился скользнуть мне прямо в руку. Но сейчас мне было не до него. Мне вообще было ни до чего, кроме… Сердце замерло в ожидании ответа.- Ты… пойдешь? – еще тише переспросил я, с надеждой и каким-то молитвенным восторгом глядя на ту, что стала мне вдруг за какие-то полчаса такой желанной, родной и близкой.
Пунцовая от смущения девушка что-то тихо шепнула одними губами, но что именно, я не понял, поскольку в этот самый момент вдруг увидел за ее спиной появившихся на горизонте всадников.
– Неужто тати?! – испуганно вскрикнула чернявая.
– А ну, в карету! – крикнул я.
Ох, как не хотелось отпускать белокурую, но куда деваться – против пяти мне нипочем не выстоять, так что остается одна надежда – задержать, пока девчонки не отъедут подальше, а там, глядишь, и…
Честно говоря, я сам рассчитывал усесться за кучера, или ямщика, неважно, но, закрыв дверцу, обнаружил, что ног вытянуть из сугроба по-прежнему не могу. Более того, меня начало засасывать в снег. А всадники приближались, и тогда я, вздохнув, с силой перетянул по конским спинам валявшимся рядом со мной кнутом. Те рванулись с места как ошалелые, я грустно проводил их взглядом и потянулся к сабле, рассчитывая с ее помощью попытаться высвободиться из загадочной липкой ловушки, в которую попал, а там будет видно.
Но тут все перед моими глазами неожиданно исказилось, заколыхалось и стало исчезать, заволакиваясь плотным густым туманом…

Глава 3

ВЕРНУТЬ ДОЛЖОК

Очнулся я от боли. Кто-то меня от всей души лупцевал по щекам. Было обидно и непонятно. Если Машенька, то еще не за что, а если кто другой, так я ведь могу и в ухо заехать. Вот только глаза открою, и тогда берегись…
Оказалось, что это трудится перепуганный Андрей. Глаза по пятирублевику, губы трясутся, лицо белое. Сзади склонился Валерка, который выглядел не лучше.
– Костя, ты живой? – спросил он жалобно.
– Наливай! – буркнул я вместо ответа.
Получилось красноречиво и емко. Оба сразу заулыбались, поняв, что все в порядке.
– Ну ты нас и напугал, старина,- с облегчением выдохнул Валерка.- Я аж похолодел весь. Кстати, скажи спасибо Андрею, это он тебя успел за ногу ухватить, иначе бы точно уволокло.
– Уволокло? – удивился я.
– Ну да. Ты ж когда туда сунулся, так тебя что-то потащило вовнутрь. Еще бы пара секунд, и все. Андрей тебя за берцы ухватил и мне крикнул, чтоб помог. Вот мы тебя кое-как вдвоем и вытащили.- И тут же, обернувшись к Голочалову, раздраженно заметил: – И ты тоже хорош. Прежде думать надо, а потом предлагать.
– Да я-то что?! – возмутился тот.- Ясно сказал ведь: одну голову. Сам же видел – я первым туда залез, и все в порядке было. Кой черт его дергал по пояс туда ухнуть?! Нет чтоб как все люди. Вот, смотри.- И он тут же, Валерка даже не успел его остановить, подскочил к этому туману и преспокойно сунул туда руку.- И все в порядке, – заявил Андрюха, вынув ее оттуда спустя несколько секунд.
– Получается, что там и вправду ничего нет. Странно,- заметил Валерка.- А почему у Кости кровь на голове? Да и одежда изодрана, будто черти когтями рвали. Там что, камни?
– Да нет там камней. Обычный земляной пол! – взвыл Андрюха.- Руки сунь и сам пощупай, если мне не веришь,
– Нет уж, спасибо,- усмехнулся Валерка.
– Да это тоже безопасно,- заверил Андрюха.- Вот смотри.
Он вновь залез в этот туман, но на этот раз вместе с головой, погрузил туда и руки, принявшись энергично хлопать ими по полу.
– Все чисто.- Угомонившись, он наконец вылез оттуда и торжествующе повернулся к нам с Валеркой.
– Ничего не понимаю,- пробормотал Валерка, осторожно отпустил мою голову и… тоже подался к дыре.
А туману, что там клубился, хоть бы что. Крутится себе помаленьку, водоворотики всякие создает, спиральки, но к нам не лезет – словно не пускает его что-то. Хотя и убавляться не думает. Словом, без малейших изменений. Разве что искорки появились. Маленькие такие, беленькие и поблескивают, как им и положено. Вначале-то я подумал, будто это у меня в глазах искрит, но тут подал голос Валерка.
– Ба-а, по-моему, внутри появилось электричество,- сказал он задумчиво.
– Откуда в пещере электричество? – фыркнул Андрюха.
– Подпольщики забыли выключить,- предположил Валерка.
– Какие подпольщики?! – вытаращил глаза Голочалов.
– Обыкновенные. Те, что в войну здесь сидели,- пояснил Валерка.
А по лицу его непонятно, то ли шутит, то ли и впрямь так считает. Серьезный такой, ни дать ни взять ученый-физик разглядывает неожиданный результат эксперимента, который в общем-то был пустяковым, но в итоге получилось нечто загадочное и необъяснимое.
Андрей, сколько я его помню, всегда был отчаюгой. Не изменился и до сих пор. Опять же хмель и плюс желание оправдаться, доказать, что он здесь ни при чем. Резко сунув руку в туман, Голочалов несколько секунд подержал ее там и уже раскрыл было рот сказать нам, что вот, мол, все с ним в порядке, но вместо этого, неловко выдернув ее оттуда, принялся молча разминать пальцы, а потом нехотя выдавил:
– И верно что-то типа электричества. Правда, ток слабенький, но в пальцах закололо чувствительно.
– А потому голову я тебе туда совать больше не советую,- хладнокровно заметил Валерка.- И вообще, если Костя сможет идти, лучше бы нам всем троим отсюда свалить, и подальше, потому что если эта штука начнет расползаться…
А договаривать не стал. И правильно. Во-первых, непонятно, что с нами будет, если этот туман и впрямь поползет вширь, а во-вторых, бывает, когда фантазии не ко времени, поскольку имеют гадкое обыкновение начинать сбываться, а у нас и без них души в пятки еще не ушли, но уже на старте. Можно сказать, изготовились.
– Опять же рану у Кости промыть надо, чтоб заражения не было, а чем? До источника, как я понимаю, мы все равно не доберемся, а вся водка у нас осталась там. Вот и нам надо бы туда же.
И это он хорошо сказал. Мудро. Теперь получается, что мы будем не драпать со всех ног, и даже не отступать, а вроде как уйдем по делу. Хотя, чего уж тут скрывать, на самом-то деле именно драпать, поскольку очень уж здесь неуютно. Смотрю, Андрей кивает, что, мол, согласен.
– И впрямь надо бы поспешить, а то мало ли какая зараза может попасть в кровь. Ты-то сам как? – спросил он меня.
– Вообще-то в порядке,- прикинул я, приподнимаясь на локтях и неторопливо вставая с земли.
И вот тут-то, когда я облокотился, чтобы встать, меня словно что-то кольнуло в ладонь. Нет, не электрическое. Даже слабый его разряд ни с чем иным не спутаешь. Иное. То, что было зажато в левом кулаке. Я даже похолодел, когда понял, что именно. Похолодел и… испугался. Не должно у меня этого быть, никак не должно. Все, что произошло, из разряда видений. Пускай прекрасных, цепко хватающих за душу и сулящих долгие воспоминания о несбывшейся в моей жизни сказке, но видений. И это тоже должно оставаться там, со всем прочим, в далеком далеке, а не в моем кулаке. Ишь ты, почти стихами заговорил. Хотя тут, пожалуй, не то что заговоришь…
Но я рассуждал дальше. Нельзя поймать галлюцинацию, обнять привидение, накрыть ладошкой солнечный зайчик, ухватить мираж. Или, выходит, можно? Что-то я совсем запутался. А может, у меня в руке совсем иное, а не то, что я думаю? Проверить-то легко – разожми кулак и все, но как же не хочется этого делать, кто бы знал. До слез обидно расставаться со сказкой, особенно когда она уже стоит на пороге, а ты ее, бедную, сам выталкиваешь. Только не будешь же все время держать руку сжатой в кулак. Рано или поздно все равно придется разжать, так что уж теперь…
И я разжал. Совсем ненамного, только чтобы заглянуть самому. Разжал и тут же вновь торопливо стиснул, чтоб не выпорхнула моя сказка, не улетела, как журавлик. И откуда после этого только силы взялись – вскочил на ноги, будто это не у меня, а у кого другого половина волос слиплись в крови.
– Тогда пошли,- произнес я бодро.- И впрямь, чего нам тут рассиживаться?
И, не дожидаясь согласия, пошел первым. Неважно, туда или нет. Если неправильно, Андрюха подскажет. Главное, побыстрее отсюда, чтобы никто у меня уже не отнял то, что в кулаке.
Про остальное рассказывать не буду. По сравнению с тем кусочком сказки, который я даже не рискнул сунуть в карман – вдруг исчезнет, все выглядело серо и обыденно, как дождливый октябрьский день. Ну дошли до остальных, промыли мне голову водкой, собрались да пошли к выходу. Послушно дожидавшийся водитель, едва увидев мою рану, тут же метнулся к аптечке, нашел йод, бинт, упаковав мою голову как Щорсу, только без кровавого следа на сырой траве.
Да и на даче у Андрюхиного корешка тоже все выглядело прозаично и тускло, словно весь этот мир в одночасье превратился в лампочку, которая светит вполнакала,- закуска пресная, водка безвкусная и так далее. А в довершение ко всему диван-кровать, который мне выделили на двоих с Валеркой, оказался таким жестким, что я сколько на нем ни ворочался, а заснуть так и не смог.
Хотя чего уж тут лукавить перед самим собой – боялся я заснуть, вот и все. Сейчас засплю свою сказку, и все исчезнет, растает, как утренняя дымка под трезвым и беспощадным дневным светом. Да с таким страхом, как у меня, и на пуховой перине не заснешь. Ведь это что же получается? Выходит, я и впрямь там побывал? И надо же как обидно – только-только встретил девушку своей мечты, как тут же с ней и расстался, причем с концами, навсегда. Брр, какое страшное слово. Нет, лучше скажем так – на время.
Значит, теперь моя задача – увидеться с ней. Это – номер один, она же самая трудная. Следующий этап – каким-то образом вытащить ее оттуда сюда. Эта задача номер два. Возможно, что невыполнимая, но, при условии что я останусь рядом с ней, ничего страшного в том, что я ее не решу. И вообще – рано об этом. Пока на очереди номер первый.
Попасть снова в эти пещеры – не проблема. Надо завтра лишь сослаться на то, что разболелась голова, и завалиться в больницу в Старице. Пускай на день-два, неважно. Все равно, как только друзья уйдут, я оттуда сбегу и рвану к пещере, а там…
Хотя стоп. Если что-то в этой Серой дыре и впрямь перекидывает людей во времени, то туг желательно, чтобы вторая попытка в точности походила на первую. Значит, во-первых, со мной должны быть Андрюха с Валеркой. Во-вторых, Андрюха должен воспроизвести весь наш разговор. В-третьих, сунуть туда свою голову. А уж после всего этого…
Оставалась «ерунда» – уговорить их отпустить меня туда, в этот белый вязкий туман с загадочными темными вкраплениями и серебристыми искорками. Хотя нет, последние появились как раз потом, уже после моего возвращения, так что они мне нежелательны. Вот только как их уболтать?! Один аргумент у меня имелся. Хороший аргумент, весомый. И все равно один в поле не воин. Нужно что-то еще.
Уже светало, а я все ворочался с боку на бок и старательно припоминал публикации, которые мы давали в нашей газете под интригующей рубрикой «Третье око». Вообще-то многие из них не выдерживали даже самой слабой критики, особенно те, которые касались НЛО, зеленых человечков, контактов с инопланетянами и прочей галиматьи, большей частью возникающей в воспаленном мозгу граждан, не попавших в психушку только по причине счастливой для них случайности.
Впрочем, они-то (случаи, а не граждане) меня как раз и не интересовали. А вот загадочные исчезновения людей и, напротив, их удивительное появление в нашем мире – это то, что доктор прописал. Публиковали мы и такое, причем не раз и не два.
Мозг лихорадочно работал, почти с фотографической четкостью выплескивая из памяти статью за статьей. Такое со мной бывало и прежде, когда я еще сдавал экзамены в институте. Сам удивлялся. Прихожу сдавать очередной предмет, голова ясная, чистая и пустая, как полковой барабан. Какой билет брать – наплевать, потому что не знаю ни одного. Зато потом, когда я усаживался поудобнее и читал попавшиеся вопросы, на меня словно что-то находило – мозг отрешался от всего прочего и начинал работать как компьютер, спешно выискивая файлы с нужными мне сведениями. Сейчас же, когда речь шла о вещах куда более важных, чем экзамен, шарики в моей голове вращались как сумасшедшие.
Наконец, прикинув, что для убеждения скопилось достаточно материала, я решил приступить к друзьям. А тут еще и песню по приемнику затянули из кинофильма «31 июня». Слышимость была не столь громкая, но достаточно отчетливая, чтобы разобрать слова:

Любви все время мы ждем, как чуда,
Одной-единственной ждем, как чуда,
Хотя должна, она должна
Сгореть без следа.
Скажи, узнать мы смогли откуда,
Узнать при встрече смогли откуда,
Что ты моя, а я твоя любовь и судьба?

Вот гак вот. Кому-то сон в руку, а мне песня прямиком в сердце. Не иначе как знак.
После недолгого колебания побудку начал с Валерки – все-таки друг, так что должен понять,- а уж потом общими усилиями нажать на Андрюху. Вообще-то имело смысл дождаться, чтобы они выспались, но, немного подумав, я решил – ни к чему. Скорее уж наоборот. Головная боль и утренние часы только повредят моим уговорам. Другое дело – именно сейчас, когда за окном едва забрезжил рассвет, все вокруг еще пребывает в мягком и зыбком полумраке, а голова пока не болит, поскольку хмель до конца не выветрился.
Валерка мирно похрапывал, когда я решительно стащил с него одеяло и растолкал мирно похрапывавшего друга.
– Сейчас-сейчас,- сонно пробормотал он.- Еще чуточку полежу и встаю. А сколько уже времени?
– Пошли на кухню, покурим,- предложил я.- А времени пять утра.
Пауза длилась секунд пятнадцать. Очевидно, Валерка, прежде чем ответить, все-таки сумел сосчитать до десяти, иначе его тон был бы более резким.
– Костя, я понимаю, что ты у нас на голову раненный, но ты же еще не контуженый,- деликатно заметил он.- В пять часов, если приспичило, надо курить в гордом одиночестве.
– Курить – да,- согласился я.- А если надо поговорить?
– До утра отложить не судьба? – осведомился тот.- Или у тебя с головой поплохело?
– Точно,- кивнул я.- Об этом и хочу поговорить.
– Болит? – встревожено спросил Валерка.
– Болит,- вздохнул я.- Только не голова, а душа. И… боюсь я откладывать. Вдруг утром проснусь, а у меня уже ничего нет. Короче говоря, пошли.
Я и вправду боялся именно этого. Конечно, глупо было бы думать, что зажатое в кулаке выпорхнет и улетит в неизвестном направлении – не журавлик, не воробей и не синичка. Никуда оно не денется, коли уж попалось. Однако страхи все равно терзали душу. А если оно попросту испарится? Возьмет и каким-то образом переместится обратно, туда, где разбойники, карета, и… синь-марево глаз, в бездонном омуте которых оно и утонет – ищи-свищи.
Чудес не бывает? Хо-хо. Я и сам так всегда считал… до недавнего времени. Только теперь почему-то не считаю. Как же не бывает, когда одно из этих чудес сейчас крепко зажато в моей руке? Против фактов не попрешь, какими бы диковинными они ни казались,- бывают, родимые, еще как бывают.
Вообще-то, поглядеть со стороны, наверное, потешное зрелище – два здоровых тридцатилетних мужика в широких семейных трусах мирно хлещут в пятом часу утра чай. Но мне было не до потехи – я рассказывал, стараясь передать каждую подробность своего сказочного путешествия, каждый незначительный нюанс, вплоть до того, как пахло кислой овчиной от мужика, который на меня напал, как выглядела карета, или как там она обзывается. Даже припомнил узор на подоле платья чернявой, видневшемся из-под ее полушубка.
Словом, получилось, что был я там от силы полчаса, пусть минут сорок, а мой рассказ занят вдвое больше времени. Хорошо, что Валерка продолжал терпеливо меня слушать и даже почти не перебивал, хотя и чувствовалось – человек явно недоумевает. Видно было, что ему очень хотелось задать этот вопрос: «А зачем мне ты сейчас излагаешь весь свой глюк, да еще в таких подробностях?», но всякий раз он терпеливо сдерживал себя и в конце даже кое-что деликатно уточнил, после чего, лукаво покосившись на меня, осведомился:
– А ты не обидишься, Костя, если я тебя теперь спрошу о самом главном?
– Валяй,- вздохнул я.
– Ты мне рассказал это во всех подробностях в надежде на то, что я соглашусь, будто случившееся произошло с тобой на самом деле, так?
Я еще раз вздохнул, глубоко и протяжно. Отвечать не стал – он и так все прекрасно понял. А Валерка меж тем продолжал:
– Я, конечно, не медик, но поверь, что любой психиатр скажет то же самое – глюки бывают всякие, в том числе не просто цветные, но и с таким обилием подробностей, будто они и впрямь наяву. Только это еще ни о чем не говорит. К тому же ты ударился обо что-то головой – вот тебе и объяснение увиденному.
– Начнем с того, что я не ударился. Мне звезданули по голове в этом, как ты выразился, видении. И саданул один из якобы привидений. Или это тоже ни о чем не говорит? – перебил я.- Кстати, тут и доказывать нечего – факт налицо. Сам я так удариться не мог. Слышал же, что Андрей сказал – пол там земляной. Пускай твердый, но острых краев у него нет. И люди, которые в этой дыре исчезают бесследно,- это как, не доказательство?
– Смотря чему,- рассудительно заметил Валерка.- Скорее, это тоже просто факт, который пока ни о чем не говорит, потому что неизвестно, куда именно они исчезают.
– Не просто исчезают,- уточнил я.- А в неком тумане, который сопровождает их с регулярной настойчивостью. Знаешь, мы как-то брали интервью у одного из ясновидящих…
Валерка иронично усмехнулся. Вот же, зараза, не дослушал, а туда же.
– Я тебя понимаю, шарлатанов среди них хоть отбавляй,- заторопился я.- Однако этот из настоящих. Раз десять даже милиции помогал – нашел двух убийц и пять тел пропавших без вести. Так вот, мы задали ему вопрос относительно перемещения во времени, и знаешь, что он сказал? Мол, на эту тему опасно даже говорить, поскольку люди для такого еще не созрели, а уйти в иной мир легко. Он сам знает несколько таких мест, где этот переход можно осуществить, и даже перечислил их. Все я не упомню, но Тверская область, Рязанская, Владимирская и Красноярский край там фигурировали. Тверская, ты понял?
– И про Старицу небось говорил? – безмятежно заметил мой друг.
– Врать не буду, ее не упоминал,- честно ответил я.- Он вообще не уточнял.- Хотя нет, про Владимирскую что-то там проскочило. То ли Борисова, то ли Семенова слобода.
– Может, Александрова?
– Точно! Она! – оживился я.- А ты что, читал интервью?
Валерка отрицательно мотнул головой и пояснил:
– Очень уж знаменитое место. Но ты не договорил…
– Ну да. Так вот он рассказывал, будто в этих местах достаточно шагнуть в некий туман, и все – ты уже там. Правда, предупреждал, что это очень опасно и, скорее всего, билет получится в одну сторону. А что до самого тумана, то он утверждал, что это лишь обман зрения. На самом деле он представляет собой особую субстанцию – место, где время приобретает свойства пространства, то есть становится трехмерным, видимым и осязаемым, а пространство в свою очередь схлопывается и…
– Костя,- вновь бесцеремонно перебил меня Валерка,- а ты сам-то в это веришь?
Голос у него был несколько раздраженный, а вид – усталый. Обижаться я не мог. Скорее уж напротив. Спасибо, что набрался терпения и вообще слушает меня, хотя и считает все галиматьей. И это невзирая на больную голову. Будь я на его месте…
– Речь не о вере, а о фактах,- осторожно поправил я.- Был у меня один знакомый в Новокузнецке, который по большой пьянке как-то рассказал мне, что, когда он работал в молодости в НПО «Энергия», было это еще в конце восьмидесятых, в Москве уже пытались сконструировать машину времени. Он даже название ее упомянул – «Ловондатр».
– И как результаты?
– Очень скромные. Они сумели дойти всего до тридцати секунд за час. Первые шаги, что ты хочешь. Но каждый раз этот «Ловондатр» во время эксперимента окутывал загадочный туман. Правда, его подлинную природу так и не установили, но…
– А ты слышал, что время – величина постоянная, неизменная и течет только в одном направлении? – деликатно осведомился Валерка, но я не дал развить ему эту мысль дальше, разбив в пух и прах довод, который он собирался использовать как базу для атак на меня:
– Об этом мой знакомый тоже говорил. Но так считалось раньше, причем бездоказательно, только как аксиома. Подразумевалось, что это и без того всем понятно. А потом нашелся один «непонятливый» человек и выдал, что, оказывается, ни один из известных законов физики не запрещает времени идти вспять. Ни один! – повторил я, уточнив.- И еще одно вычислил этот «непонятливый». Оказывается, нет никаких препятствий, не позволяющих физическим формулам действовать во времени, текущем в любом направлении.
– Но нет и доказательств, что оно может…
– Есть,- вновь перебил я его.- Есть такие доказательства. Некто профессор Козырев поставил в Пулковской обсерватории опыт по измерению скорости излучения, идущего от звезд. Цель его была совершенно иной, как ты понял, но результаты ошеломили самого профессора. Когда он навел телескоп на Сириус, то датчик зафиксировал излучение, пришедшее сразу из трех точек – оттуда, где мы видим звезду сейчас, то есть где она находилась восемь лет назад, второе – из места, где Сириус находился на самом деле, а третье пришло оттуда, где он должен находиться через восемь лет. Получается, что последний сигнал пришел из звездной системы, которая находится в будущем.
– И ты хочешь сказать…- вновь начал Валерка, но я опять не дал ему договорить:
– Хочу. Все, что я испытал, не мираж, не глюки и не видения. Так оно и было. Причем мой случай далеко не первый. Таких переходов из мира в мир зафиксировано предостаточно. Например, в Японии в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году полицейские проверили паспорт у одного странного гражданина. Тот вроде бы был в порядке, но оказался выданным никогда не существовавшим государством Туаред. Возмущенный мужик бил себя кулаком в грудь и доказывал, что его страна расположена на северо-западе Африки. Тогда ему сунули в нос карту, где на месте Туареда, чуть ниже Марокко, находился Алжир. Кстати, в нем действительно есть народность туареги. А сколько зафиксировано случаев, когда человек исчезал и появлялся спустя сотни лет. Начиная со скандинавских саг…
– Стоп! – оборвал меня Валерка.- Сумасшедший может утверждать что угодно. Это не факт. А лично у тебя доказательств, кроме драной одежды и разбитой головы, никаких.
Он задумчиво посмотрел на мои растрепанные вихры, взъерошенные словно у воробья – маленького, но готового стоять насмерть, скосил глаза на часы, недовольно поморщился, затем осторожно потрогал затылок, скривился еще сильнее и… пошел на попятную.
– Вообще-то допустить можно все, что угодно,- рассудительно произнес он.- В том числе и твое путешествие в прошлое, которое я до конца отвергать не берусь. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Так что успокойся и не кипятись попусту. Поверь, я никогда не скажу: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Ты доволен?
– Отчасти,- ответил я.
– Брр.- Валерка недовольно передернулся и тут же вновь страдальчески прижал руку к голове.- Тогда я, честно говоря, не пойму, чего ты хочешь? Просто облегчить душу, рассказав о том, что увидел? Так ты ее облегчил. Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты действительно побывал в Средневековье? Считай, поверил. А что тебе еще надо?
– Вернуться, – тихо, но в то же время твердо произнес я.
– Что?! – вытаращил на меня глаза Валерка.
– Вернуться,- еще тверже повторил я.- Надо мне туда. Очень надо. Понимаешь, она мне перстень подарила. Ну вроде как расплатилась за свое спасение, а это нехорошо. Я же не за это ее спасал. Отдать бы…
– Понятно,- уныло вздохнул Валерка, скорбно подытожив: – Все-таки тебя там контузило, и твои шарики заехали за ролики,- И ласково, как врач в психбольнице при беседе с новым пациентом, продолжил: – Родной, ты сам-то понимаешь, о чем говоришь? Ты хочешь отдать перстень девушке из своей галлюцинации. Каким образом? В конце концов, почему ты так уверен, что, когда ты вновь сунешься туда, эта призрачная награда снова окажется в твоей руке?
Доводы у него, что и говорить, были неопровержимые, а я, очень даже возможно, и впрямь несколько походил на сумасшедшего – все так. Вот только он не знал того, что знаю я. Не знал и даже не догадывался, но рассказывать все было еще рано. Вначале желательно пускай не убедить, но хотя бы заставить его поколебаться в своей уверенности, и хотя бы ненадолго, но вынудить его сделать допуск о том, что моя версия может и впрямь оказаться правдой. Пока до этого было далеко.
– В перстне я как раз уверен. А вот в том, что если задержусь на пару дней, то успею ее застать, сомневаюсь. Ты пойми, у меня душа криком кричит,- со вздохом добавил я.
– Лучше бы ты прислушался не к ней, а к разумным доводам,- пробурчал мой друг.
– Так на то он и крик души, чтоб заглушать голос разума,- грустно заметил я.
– М-да-а,- задумчиво протянул Валерка.- Процесс и впрямь запущен. Но ничего. У меня в нашем госпитале есть один знакомый врач, так он и не таких на ноги ставил. Знаешь, какие порой из Чечни приезжают? О-го-го. Так он их в два счета.
Если бы он не сказал про врача, то я, по всей видимости, продолжил бы эту игру, пытаясь потихоньку подтащить друга поближе к своей версии. Пусть ненамного, но тут уж как получится. Однако слова его настолько меня разозлили, что я попросту не выдержал:
– Ты что, и впрямь считаешь, будто я съехал с катушек?
– Ну почему съехал,- сразу пошел он на попятную.- Ты же все остальное воспринимаешь как нормальный человек, так? Ну а в одном месте у тебя образовался малюсенький пунктик с красавицами из древних времен, гнусными разбойниками, тобой, как рыцарем без страха и упрека, и, наконец, этим сказочным перстнем, которым я, конечно, с удовольствием полюбовался бы, но в чужой глюк залезть невозможно.
– В глюк – да,- кивнул я.- Только у меня все было на самом деле. А перстень? Он и правда красивый, но, сколько его ни описывай, не зря же говорят – лучше один раз увидеть, верно? Так что на, посмотри сам.- И сунул ему под нос кулак.
Валерка резко отпрянул, очевидно решив, что мое помешательство перешло в буйную стадию. Но кулак медленно разжимался, и он понял, что ошибся. К тому же там явно лежало что-то золотое с чем-то красным. Я поднес ладонь поближе к глазам друга, чтобы тому удобнее было рассматривать, и терпеливо ждал.
Валерка смотрел долго. Очень долго. Он то отводил мою руку подальше, то вновь приближал ее, потом очень бережно сдвинул ладонь влево, спустя полминуты вправо, после чего шепотом спросил:
– Потрогать можно?
– Трогай,- великодушно разрешил я.- Теперь все можно. Уже не исчезнет.- И устало улыбнулся.- Знаешь, с тех пор как я почувствовал его в своей руке, я больше всего боялся, что он в какой-то момент возьмет и выберется из нее. Сам вылезет или просто растает. Потому и не разжимал кулак. Вот только сейчас первый раз и рискнул.
– Ты хочешь сказать, что это…
– Точно. Она подарила,- ответил я, пояснив: – Лал это. Камень любви.- И вздохнул.- Может, поможешь отдать, а?

Глава 4

ПРЕДПОЛЕТНАЯ ПОДГОТОВКА

Иду я вдоль дороги по обочине, потому что по тем двум узким колеям с плюхающейся внизу грязью идти может только идиот, и припоминаю извечное. Да-да, про дураков и наш отечественный автодор, который пока еще не изобрели и который, как выясняется, все-таки что-то делал. Это только теперь мне понятно, чем плохая дорога лучше, нежели ее полное отсутствие.
«Первым делом определись с датой и местом, а отсюда уже пляши»,- припомнилось мне одно из последних наставлений Валерки.
Легко сказать – определись. Лес на Руси – он повсюду лес. По нему вычислять, где ты спикировал, все равно что положить раскрытую пятерню на карту мира и орать: «Туточки мы!»
О дате и говорить нечего. День и год не узнаешь, пока не встретишь прохожего, а месяц, судя по погоде, мне выпал не очень удачный – явно осенний, с низкой серой пеленой насквозь мокрых облаков, капало из которых заунывно и тоскливо, словно из невыжатого белья, развешенного на просушку.
Вот температуру воздуха я определил чуть ли не сразу, в первые минуты своего попадания сюда: холодно. Если и есть градусов пять выше нуля, то это предел, а то и вовсе два-три, не больше. Сырой ветер оптимизма тоже не добавлял.
Правда, уже спустя полчаса я понял, что с осенью дал маху. Скорее уж ранняя весна, судя по маленьким кучкам грязного, ноздреватого снега, который сиротливо жался к деревьям поодаль дороги. Учитывая его остатки, я сделал смелый вывод, что не сегодня завтра эта холодрыга закончится, отчего мое настроение резко улучшилось, и я зашагал гораздо бодрее, хотя по-прежнему в неизвестном для себя направлении.
Радовало и то, что одежда на мне сохранилась целиком, начиная от шнурков на берцах и заканчивая бушлатом и шапкой. Если в тот первый раз кто-то неведомый быстренько разодрал на мне все, что мог, то сейчас он безучастно пропустил меня и трогать не стал. Очевидно, на правах старожила я уже получил определенные льготы, не иначе. А может, и перстенек помог. Нет, речь не о магии и прочем – просто он взят мною отсюда, ну и…
Даже вещи, распиханные по карманам, и те оставались целы, то есть мой минимум не превратился в ничто. Их я проверил в первую очередь – и перочинный нож, и коробок спичек – одноразовую зажигалку Валерка забраковал,- а также не поленился слазить в потайное место, ощупав перстень, медальон и небольшой запас настоящих серебряных монет.
Сейчас ведь с этим проблем, как вы понимаете, нет, и юбилейных в нашем Сбербанке пруд пруди. Пришлось, конечно, немного их изуродовать – лица, даты и прочие привязки нам ни к чему,- после чего получились абсолютно нейтральные и весьма увесистые монеты. Содрать намалеванные на них монастыри и прочие памятники архитектуры оказалось проще простого, поскольку все они были изготовлены качеством «прудо», то есть имели идеально ровное зеркальное поле и матированное изображение, из-за чего нам их выдали запакованными в специальные пластиковые капсулы – чтоб не повредить. Хватило несколько раз провести по ним наждачкой, чтобы довести «до ума».
Занимался их выбором Валерка и сделал все с умом, подобрав монеты, которые весили как раз одну унцию, чтобы они равнялись по весу средневековому талеру. Почти равнялись, поскольку мои первоначально весили на два-три грамма больше, а наждачка содрала с них не больше нескольких десятых грамма – да здравствует качество «прудо».
Я еще удивился – почему талеру, а не рублю, но Валерка пояснил, что в шестнадцатом веке он существовал только как счетная единица, а монеты как таковой не было. Да что рубль, когда не было даже алтына, то есть трех копеек. Самой дорогой по номиналу была новгородка, где изображался всадник с копьем, то есть современная копейка. Их в условном рубле насчитывалось сотня. Московка, или сабляница, где ратник сжимал в руках саблю, весила вдвое меньше. Соответственно, в рубль их входило двести штук. Кроме того, была еще полушка, или полденьги. Вот и все разнообразие монет Российского государства.
Я-то поначалу думал, мне этого серебра хватит на неделю, от силы – на две, но Валерка заверил, что в эти времена деньги стоили гораздо дороже и чтоб я не продешевил. А листок с перечнем примерных цен приятно шуршал во внутреннем кармане моей телогрейки, и я был уверен, что уж тут нипочем не прогадаю.

Еще в одном из карманчиков лежали завернутые в целлофан несколько упаковок с лекарствами. Были они из числа самых элементарных: аспирин, каффетин, люминал и прочие. Это уже постаралась жена Валерки Алена, внеся, так сказать, свою лепту в мои сборы.
– И тебе сгодится, если что, и кого другого на первых порах вылечить тоже хватит.
Тот неведомый, который разрешил мне вход в эти безлюдные края, оказался большим гуманистом – лекарства он конфисковывать тоже не стал.
К сожалению, был он, как я выяснил в первую же минуту своего пребывания, не только гуманистом, но и пацифистом, причем отъявленным, поскольку потеря в моей экипировке все-таки обнаружилась. Правда, лишь одна, но зато боевая – исчез, как и не было вовсе, новенький ТТ в смазке, вместе с парой обойм и коробкой патронов. Валерка, когда мне его сунул Андрей, поначалу встал на дыбки, но потом, почесав в затылке, махнул рукой и выразил вялую радость, что в арсенале у Голочалова нет пушки, которую он непременно вручил бы. Андрей не остался в долгу и невозмутимо поправил, что достать саму пушку – не проблема. Он хоть завтра подогнал бы семидесятишестимиллиметровую безоткатку, с которой Костя мог бы подсобить Иоанну Грозному взять Ревель, а также развалить до основания Ригу, хай ей в дышло, и даже Лондон с Парижем. Подтащить ее к пещере – не проблема, а вот дальше, то есть дотянуть ее до самой Серой дыры, никак не получится. Габариты не позволят.
Вообще они препирались между собой все это время вплоть до того, пока не двинулись к дыре. Шутейно, конечно. А судя по заговорщическим взглядам, которые то и дело осторожно кидал в мою сторону Андрей, все это делалось ими исключительно ради того, чтобы как-то меня отвлечь.
Я, правда, не поддавался, храня суровое молчание, как и положено первому путешественнику во времени. Или были они до меня? Наверное, да, сам же цитировал Валерке. Ладно, тогда первому сознательному путешественнику. Тоже неплохо, поскольку, судя даже по Библии, первым в космос летал Енох, затем Илья-пророк и прочие, но первооткрывателем околоземного пространства все равно назвали Гагарина. О том, что я отправляюсь туда исключительно в своих личных, узкокорыстных целях,- умолчим. Это не главное.
Не знаю, что испытывал перед стартом космонавт номер один, но хрононавт номер один мандражировал. Нет, в принятом решении я не колебался ни минуты – нет мне без нее настоящей жизни и все. Краски блеклые, еда невкусная, и вообще я без нее с тоски помру. Но все равно потрясывало. Легонько эдак, ребята и не замечали, но самому чувствовалось. Это ж не шутка – бросить все полностью и уйти в никуда, причем почти с гарантией, что обратно возврата не будет. То есть найду я ее или нет, добьюсь своей цели или ничего у меня не выйдет, но билет в любом случае в одну сторону. По-моему, на подобное решится далеко не каждый экстремал, а я себя таковым никогда не считал.
Хотя я хуже. Я – влюбленный.
А тут еще пророчество не из приятных. Привязалась ко мне одна на автовокзале в Старице. Вроде на цыганку не похожа, да и говорила совсем иначе. А главное, хоть и туманно, но очень уж все совпадало с тем, что мне предстояло.
– Иногда рушатся грани меж временем – тем, что есть, и тем, что было, тем, что было, и тем, что будет. И горе тому, кто окажется вблизи от этих граней. Обломки остры, летят далеко, а ранят больно. Берегись Лайлат аль-Кадар – ночи предопределения.
– О чем это вы? – спросил я ее, но она криво усмехнулась:
– Ты и сам знаешь о чем.- А потом неожиданно и больно ткнула мне в правое бедро тонким, почти прозрачным в своей худобе указательным пальцем, метко угодив прямо в примотанный к ноге перстень,- Береги его, напои его, и тогда ты, может быть, сумеешь пройти по перекинутому над адом мосту Сирах, который тонкий, как волос, острый, как лезвие меча, и горячий, как пламя.
– Ты не пугай, я пуганый,- неловко буркнул я, не зная, как половчее от нее отделаться.
Она улыбнулась одними губами, такими же сухими и тонкими, как палец, и отрицательно покачала головой:
– Я не пугаю, я тебе… завидую. Ради своих детей я бы тоже ступила на этот путь, но аллах не позволяет мне. Потому я здесь, а ты уходишь за грань.
Мы уже давно ехали на машине, а это странное пророчество так и не выходило у меня из головы. Не помогло и объяснение водителя, что это всего-навсего местная сумасшедшая. С тех пор как ее мужа-чеченца и трех сыновей убила местная мафия, у нее помутился рассудок, вот она и стала такой.
– За что хоть убили? – спросил Валерка.
– Не поделили, кому наркотой торговать,- откликнулся водитель.
– А сбывается хоть что-то из ее пророчеств? – поинтересовался я.
– Все,- с явной неохотой буркнул водитель,- Только от нее доброго слова не дождешься. Вечно какие-то гадости сулит.
Дальше мне спрашивать почему-то расхотелось. Да и, попав сюда, чувствовал я себя не очень-то уверенно, меньше всего напоминая отважного героя, храбро устремившегося в поисках невесты в темное Кощеево царство. Куда там. Скорее уж Иванушку-дурачка, который бредет туда не знаю куда в наивной надежде, что у него все должно получиться как надо.
Не иначе, такие мысли на меня навеяли погода и дорога – очень уж они обе унылые. Одна сырая и промозглая, сплошь серого цвета, а другая… Интересно, достоин ли вообще этот глинистый и липкий кисель, противно чавкающий под ногами, такого названия? Навряд ли.
Чтобы развеселить себя, начал вспоминать последние дни, проведенные мною у Валерки.
Чтобы соблюсти равноправие – ведь не пишем же мы Бог Авось, Бог Перун, Богиня Фортуна и т.д.- здесь и далее к словам бог, богородица, аллах, спаситель и т.п. автор применил правила прежнего, советского правописания.
После нашего ночного разговора и осмотра перстня он все равно поверил мне не до конца, каким-то непостижимым образом ухитрившись заморочить мне голову, и я сам стал сомневаться в том, что побывал в другом времени. Нет, правда, а если этот перстень – обычный новодел, а мне попал в руки просто случайно? К примеру, его обронил кто-то из предыдущих смельчаков, после чего я его машинально ухватил. Тогда получается, что и все остальное запросто могло оказаться галлюцинацией. Грустно о таком думать. При мысли, что я вообще никогда не увижу юную княжну – разве только после таблетки ЛСД вовнутрь,- становилось так тоскливо, что хоть волком вой, но проверить все и впрямь не мешало…
Лишь после того, что нам сообщил ювелир, сомнения отпали. Однако тот настоял на некоем эксперименте, потому мы и тормознулись на несколько дней, которые Валерка собрался посвятить моей надлежащей теоретической подготовке.
– Ты думаешь, что я дам тебе бездельничать? – сурово осведомился он по дороге к нему домой,- Э-э-э нет, милый. Будешь готовиться к путешествию всерьез и ишачить, как лошадь Пржевальского.
– Ишачат ишаки, а лошади Пржевальского дикие. Они от работы дохнут. Про это даже поговорка имеется,- неуверенно возразил я, выдав последние знания об особенностях поведения непарнокопытных.
– Я тебя приручу,- зловеще пообещал он.- Будешь пахать за милую душу. Давай-ка излагай еще раз, что там увидел.
Я скорбно вздохнул и… начал излагать.
Особенно его интересовала одежда, оружие и дословный диалог, который у меня состоялся. Когда спустя час я, взвыв, поинтересовался, на черта оно ему нужно, он веско заявил, что я должен знать хоть что-то об эпохе, в которую отправляюсь, а для этого надо определиться, где именно побывал и, главное, в какое время.
Закончил я свой рассказ уже у него в квартире. Вообще-то это было общежитие, хотя и квартирного типа.
Пока мы сидели за столом, где я познакомился с его супругой Аленой и дочкой Настенькой, Валерка практически не издал ни слова – все размышлял над услышанным от меня.
Потом пошли на лоджию, которая до моего появления явно служила рабочим кабинетом самому Валерке. Но он и там продолжал размышлять, запрокинув голову к потолку, будто дата намалевана именно на нем, только очень неясно. Не выдержав, я посоветовал ему взять стремянку, потому что отсюда плохо видно, или включить свет. И вообще, прежде чем уйти в себя, надо оставлять записку, чтобы знали, где искать. Он вначале не понял, но потом улыбнулся и сказал, что все в порядке и расчет им уже сделан, хотя и не очень точный.
– Беда в том, что государей с именем и отчеством Иоанн Васильевич у нас на Руси было две штуки – дед и его малахольный внук,- пояснил он.- К тому же оба правили достаточно долго. Но, как мне кажется, речь шла о втором по счету. Большой подонок был. Чикатило – щенок перед ним. Да что там Чикатило, когда Гитлер со Сталиным и те отдыхают, – сообщил он и хитро посмотрел на меня, ехидно осведомившись: – Ты как, еще не передумал туда прокатиться?
– Шестой раз спрашиваешь. Отвечаю: не передумал,- буркнул я.- Ты лучше другое скажи, мне этот Васильевич зачем? Я с ним целоваться не собираюсь.
– Ну, целоваться ты будешь с другим человеком, малость посимпатичнее, чем этот козел, но об этом времени, как мне кажется, кое-что знать тебе надо. Иначе попадешь ты, Костя, аки кур в ощип.
– Да мне бы только с ней встретиться и все,- возразил я.
– А дальше? – хладнокровно осведомился Валерка.
Я задумался. А правда, что дальше-то? Хотя…
– Найду опять эту пещеру… Место приметное. Старица, это даже я помню, уже тогда была, а уж от нее как-нибудь доберусь.
– Хорошо, добрался,- охотно согласился Валерка.- Но ты уверен, что пещера существовала в те времена?
– То есть как?! – возмутился я,- Должна была существовать, куда же ей деться?!
От такого заявления меня даже дрожь прошибла. Ох и мастак мой бывший одноклассник вгонять своих друзей в холодный пот. Ух, язва! Хорош друг. Ну ничего, я тебе тоже устрою. Погоди-погоди, придет мое время. Потом. А пока… Ладно, пока мы потерпим.
– Ты, Костя, на меня волком не гляди, я ж тебе добра хочу, чтоб ты был готов к любым гадостям судьбы,- заметил Валерка,- Неужто ты думаешь, что я расстроюсь, если у тебя все пройдет как надо и ты снова окажешься здесь, да еще не один, а с юной невестой, хотя в голове это у меня до сих пор не укладывается? Ну а если нет пещеры? Или так – пещера имеется, а эта Серая дыра отсутствует. И придется тебе доживать свой век именно там, в шестнадцатом столетии. А что ты о нем знаешь?
– Иоанна Грозного,- бодро начал я.
– Пусть,- согласился он,- Теперь изложи основные вехи его царствования.
– Ну это…- замялся я, но вовремя вспомнил бессмертную гайдаевскую комедию.- Значит, так, Казань брал,- и деловито загнул палец,- Астрахань брал…
– А Шпака не брал,- догадался об источнике моих гигантских познаний Валерка и категорично заявил: – Не пойдет.
– Что не пойдет? – перепугался я.
– С такими знаниями до своей Машеньки ты точно не доберешься – сгоришь на первом же бдительном стрельце или подьячем Разбойной избы. А если ты хоть раз назовешь свою фамилию…- Валерка выразительно закатил глаза к потолку.
– И чего? – совсем растерялся я.
– Да ничего. Как я понял, Ливонская война в разгаре, так что шпиономания там в самом соку. Если уж безвинных людей почем зря записывают в изменники, то с тобой, парень, как обладателем польской фамилии, столь же нерусской прически и иноземных манер, беседовать станут, исключительно когда ты будешь находиться в подвешенном состоянии, то бишь на дыбе. И поверь, что это весьма больно. Так вот тебе, милый, надо на этот случай придумать легенду, потому что если ты скажешь правду, то за нее угодишь на костер, будучи к тому времени с переломанными ребрами, ногами, вывихнутыми суставами рук и раздавленными пальцами с торчащими из них иголками. Хотя нет, иголки вынут,- милостиво «успокоил» он меня,- Все-таки казенное имущество, жалко,- И почти ласково пропел: – Теперь ты понял, что эти дни тебе надо сидеть и усиленно читать соответствующую литературу, а уж потом с воплем «Любовь моя!» кидаться в этот загадочный кисель?
Я, почесав в затылке и уныло прикинув, что в словах и доводах Валерки, леший его задери, безупречная логика, от которой, к сожалению, и впрямь никуда не денешься, молча кивнул. К занятиям пришлось приступать практически сразу же после опрометчиво данного мною согласия.
– Жене я все сам потом расскажу,- коротко сказал Валерка, притащив первую порцию книг и приняв у Алены, стоящей позади, вторую не менее увесистую пачку,- Чтоб она не очень удивлялась твоему загадочному поведению.
Честно говоря, я не пришел в восторг – мне только расспросов не хватает, но Валерка, уловив некоторое смущение на моем лице, пояснил:
– Ей можно. Она у меня та еще дама, и как друг, и как человек, так что с глупыми вопросами приставать не станет, ахать и охать тоже. Скорее уж наоборот, создаст такую обстановку, чтоб тебе оставалось лишь выйти поесть да еще кое-куда.- Он усмехнулся и подытожил: – Если твоя Машенька по характеру и красоте похожа на мою Алену, то я бы на твоем месте тоже полез за ней хоть к черту на рога.
При этих словах Алена засмущалась, проворчав: «Болтун – находка для шпиона», но очень ласково. В подтексте явно звучало поощрение типа: «Знаю, что врешь, но все равно приятно. Ты продолжай, продолжай, милый».
– А когда расскажешь-то? – осведомилась она.
– А вот обеспечу этого гаврика работой и тут же приступлю,- пообещал он, после чего приволок еще одну пачку.
Мне оставалось только печально вздохнуть и приступить к изучению. Правда, поначалу вид пачек, особенно той, где громоздилось с десяток большущих томов, которые из-за их солидных размеров очень хотелось назвать как-нибудь высокопарно, вроде фолиантов, поверг меня в шок.
– И все это одолеть за три дня? – пролепетал я.- Тут табуну лошадей не справиться. Даже если они все Пржевальские.
– А что тебя смущает? – невозмутимо спросил Валерка и весело хлопнул меня по плечу.- Да ладно тебе. Расслабься. В каждом торчат закладки, и на них отмечено, до какой страницы читать. Осваивай и помни: там тебе это обязательно понадобится. Пусть не все, но на три четверти – железно. Давай действуй… Савраска.
Я усердно читал, а сам все думал о вероятности Валеркиного промаха. Вдруг он ошибся и надо читать совсем иное и о другом времени? Не удержавшись, спросил его об этом, когда он, не выдержав, вышел якобы перекурить и попутно узнать, как движутся мои дела.
– Исключено,- мотнул он головой.- Помнишь, что говорила та чернявая твоей Маше? Что напрасно ее батюшка отказался от людишек князя Владимира Андреича Старицкого.
– Да этих князей в то время как собак нерезаных,- возразил я,- Плюнуть некуда – в князя попадешь.
– Может, оно и так,- не стал спорить Валерка,- Но князь Владимир Андреич Старицкий, ты уж поверь мне, один-единственный. Это может быть только двоюродный братец Иоанна Грозного. Получается, что он еще жив. Значит, ты оказался там, самое позднее, весной тысяча пятьсот шестьдесят девятого года. Ливонская война, как я понял, не просто началась, а уже в разгаре, поскольку Полоцк царем давно взят. А это тысяча пятьсот шестьдесят третий год. Вот и выходит, что диапазон времени, в котором ты оказался, совсем небольшой – всего пять-шесть лет. Уразумел?
Я неопределенно пожал плечами. Получалось и впрямь логично, не придерешься. Правда, разные нюансы вполне возможны, но, скорее всего, дело обстоит именно так, как сказал мой друг.
– Потому и закладки я тебе подпихиваю соответственные,- сообщил он,- По всему, что было,- краткие справки, а все, что будет,- по углубленной программе, аж до самой смерти этого кровопийцы. Короче, читай и не отвлекайся.
Он еще раз хлопнул меня по плечу и удалился, а я… со вздохом взял в руки очередной том, на сей раз Костомарова. На третий день я попытался было заявить, что все добросовестно одолел.
– А я тут тебе профессию выбрал,- обрадовал он меня,- Будешь у нас купцом.
– У меня коммерческая жилка отсутствует,- мрачно сообщил я,- А никем иным нельзя?
– На Руси того времени свободных людей практически нет,- пояснил Валерка.- Есть лишь воины и те, кто их кормит, то есть несет тягло и платит подати. Воевать тебя не возьмут – ты и сабли-то в руках не держал. К тому же, как ни крути, это профессия подневольная. Возьмут и пошлют на пару лет в Ливонию. Или еще куда. А отпусков нет – время горячее. И что ты станешь делать? А твою ненаглядную еще найти надо – значит, покататься повсюду. Вот и получается, что тебе обязательно нужна именно бродячая профессия, и купец подходит лучше всего.
– А другой нет? – поинтересовался я,- Ведь проторгуюсь.
– Есть и другие,- пожал он плечами.- Только они еще экзотичнее. Ну, скажем, монах. Эти тоже из вольных пташек. Но ты хоть одну молитву знаешь? То-то. Разве что юродивого изобразишь – лепечи несуразицу и все. Но они предпочитают холостяцкую жизнь. И потом – ты подумал о последствиях своего появления перед Машей в рубище, веригах и босиком? Нет, ноги она тебе, может быть, и омоет – тогда это считалось вполне естественным и даже модным. Но замуж…
Я почесал в затылке. Получалось и впрямь не ахти. Разве что добираться до нее в обличье блаженного, а перед самым домом переодеться в нормальную одежду? Вообще-то можно, но если кто-то застукает, то… Из задумчивости меня вывел голос друга:
– Хотя Библию тебе и впрямь придется подчитать, а то примут за какого-нибудь католика, особенно если начнешь креститься щепотью, а не двумя перстами. Тогда тебе вообще согласно решениям Стоглава – проклятие, анафема и отлучение от церкви. Ни богу помолиться, ни причаститься, ни исповедаться.
Я усмехнулся. Честно говоря, мне было плевать и на то, и на другое, и на третье. Это религиозному человеку стало бы не по себе, а мне как-то… Я эти самые храмы и тут посещал не больно-то. И вообще – может, кому-то и нравится ходить в рабах, пускай и божьих, а меня с души воротит. Кстати, не исключено, что бога тоже… воротит.
– А ты не ухмыляйся,- сурово осадил меня Валерка,- Я о церквях, обрядах, да и о самой Библии тоже невысокого мнения, но там тебе волей-неволей придется со всем этим столкнуться, и лучше подготовиться к этому заранее, иначе живо отволокут на костер.
– У нас же не какая-нибудь Европа! – возмутился я,- И почему ты уверен, что я попаду к староверам?
– Тьфу ты, балда стоеросовая! – даже плюнул с досады Валерка,-Да сейчас на Руси все староверы. Никон только через сто лет раскол учинит. А что до костров, то именно в этом веке на Руси как раз хватало желающих поджарить еретиков, да таких ярых любителей, что зачастую их не могли удержать даже великие князья. Чтоб ты знал, шестнадцатый век в нашей стране начинался именно с разбора так называемой «ереси жидовствующих» и сожжения уличенных в ней, включая высокопоставленных чиновников Иоанна Третьего Васильевича, в железной клетке на Москве. А во времена Иоанна Четвертого в пятидесятых годах состоялся еще один знаменитый процесс по обвинению в ереси некоего Башки на с единомышленниками,- Он тут же исчез, вернувшись минут через десять и держа в руках очередную пачку книг,- Вот, – тяжело бухнул он их на стол передо мной, – Читай. Хотя нет, погоди. Сейчас я тебе закладок навставляю.
– И это тоже? – усомнился я, разглядывая «Настольную книгу атеиста».
– Всенепременно и в первую очередь,- сердито отрезал Валерка.- В ней, чтобы ты знал, самое короткое изложение сути всех религий. Ты, главное, на комментарии о том, как они одурманивали народ и наживались на его невежестве, не смотри, и все будет в порядке.
Вроде бы одолел и их, но все равно первый экзамен, который устроил Валерка, я с треском провалил.
«Ой, липа. Ой, не поверят»,- сокрушался Жорж Милославский, разглядывая управдома Буншу в царских одеждах.
Вот-вот. Примерно то же самое.
Лишь на следующий день он, скривившись, заявил, что тройку, да и то слабенькую, с огромной натяжкой, он бы мне поставил, но никак не более. К тому же мой язык…
– А ты не забыл, что нам сегодня к ювелиру? – напомнил я.- Имей в виду, сразу после него лишнего дня не задержусь, сразу туда.
– Ладно,- тяжко вздохнул он и неожиданно встрепенулся: – О, идея! Будешь не просто купцом, а иноземным,- выдал он поправку,- Но православной веры. Скажем, твоя мать была русинкой, попала в плен к татарам, потом ее кто-то выкупил, ну а дальше разработаем. Пока это черновой набросок. Тогда все прокатит в лучшем виде.
– Уж очень ты строго к нему подходишь, – недовольно заметила Алена, присутствующая на моей «экзекуции».
– Жизнь еще строже,- хмуро откликнулся Валерка и протянул мне целую пачку листков с набранным самым мелким шрифтом текстом. – Я тут шпаргалки приготовил. Сгодятся. Зашьешь под подкладку в разных местах. И вот еще что,- произнес он несколько виноватым голосом,- Я как-то поначалу об этом не задумывался, а вчера словно осенило. Сел посчитать и за голову схватился.
Я насторожился. Если хладнокровный и невозмутимый Валерка схватился за голову, значит – серьезно. Очень серьезно. И за что тогда хвататься мне самому?
– Понимаешь, судя по твоему рассказу, ты там находился примерно полчаса, и это самое малое. Я несколько раз попытался воспроизвести наши с Андреем действия, когда мы вытягивали тебя обратно. Как ни крути – в пределах семи-восьми секунд, не больше. Напрашивается вывод, что там и тут время течет неодинаково и скорость его в шестнадцатом веке значительно выше, примерно раз в двести, а то и в триста.
– То есть если здесь прошли сутки, то там полгода, если не год? – уточнил я.
– Выходит так. Получается, что пять дней здесь равны примерно пяти годам и…
– Стоп! – рявкнул я,- Ничего не получается, потому что это лишь один из вариантов. Оно может и вообще не двигаться с места, пока меня там нет. Вот тебе только одна из возможных альтернатив. Но даже если и так, как ты говоришь, то я ничего не теряю. Было восемнадцать, пускай даже двадцать, значит, при новой встрече ей будет двадцать пять, пускай от силы двадцать семь. Отлично! Разница всего в три года. Кажется, у вас с Аленой именно такая?
– Только в двадцать семь женщина на Руси давно замужем или в монастыре.
– К черту! – Я рубанул воздух ребром ладони.- Замужем? Разведется!
– Церковь разводов в те времена не разрешала.
– Тогда она скоропостижно овдовеет! – рявкнул я,- А из монастыря я ее попросту украду, и всего делов!
– Класс! – восхитилась Алена и… напустилась на мужа: – Слыхал, пень старый, на что люди ради своих любимых готовы? А ты?
– Да я тоже ради тебя что хочешь,- торопливо заверил Валерка, тут же предложив: – Хочешь, я завтра сам отведу тебя в монастырь, а потом оттуда украду?
– Да я за это время помру! – возмутилась Алена.
– Ну я тогда не знаю. Мне что, развестись с тобой, а потом опять жениться или сделать так, чтобы ты овдовела? – растерянно развел руками Валерка.
– А не знаешь и молчи,- наставительно произнесла Алена, ласково добавив: – Эх ты, бестолковый мой… рыцарь,- И вдруг неожиданно сменила тему и заметила, повернувшись ко мне: – А я вам к ужину свадебный пирог испеку.
– К какому ужину? – растерялся я.
– Сами же говорили, что время там и тут течет по-разному. Получается, что если ты потратишь на ее поиски даже полгода, то все равно успеешь прикатить к ужину в Москву к моему пирогу. Вот.
– Классная у тебя супруга,- заметил я, когда Алена уже вышла.
– Ага,- охотно согласился Валерка.- Если правду говорят, что выбор жены – это лотерея, то мне выпал джекпот. Но сейчас речь о тебе. Знаешь, я не представляю, что я скажу твоей маме и твоему отцу, если…
Он задержатся с продолжением, так ничего и не произнеся. Да оно было и не нужно – и без того понятно, что имелось в виду. Действительно, получалось не ахти. Даже если предположить, что у меня все будет в порядке и я сумею не только найти свою княжну, но и жениться на ней, но не смогу отыскать способ вернуться обратно – для моих я все равно останусь без вести пропавшим. Они же не будут знать, что с их сыном все хорошо, что он умер в собственном поместье в тысяча шестьсот двадцатом году в глубокой старости, окруженный кучей детей и внуков в чине какого-нибудь окольничего или кравчего.
– Давай я тогда отправлю письмо,- пришла мне в голову идея.
– Что-то я сомневаюсь насчет доставки,- крякнул Валерка, но чуть погодя утвердительно кивнул: – Точно. Только надо замуровать его в такое здание, которое стоит и поныне. Храм, что ли, какой-нибудь…
– Ночью с кувалдой в храме,- ухмыльнулся я.- За такое святотатство и головы можно лишиться. Слушай, а может, в кремлевскую стену? – осенило меня.
– Ну ты и голова! – восхитился Валерка,- Правда, их тоже много раз перестраивали и реставрировали, но я покопаюсь в справочниках и выберу какой-нибудь участок поспокойнее, а завтра, перед тем как подадимся в Старицу, подъедем туда и определимся с местом. Когда поймешь, что у тебя… ну… возникли проблемы… выдолбишь пару кирпичей и засунешь туда свое письмецо для родителей, желательно с описанием всех событий, которые с тобой приключились. Если время позволит, то отправь два – одно для меня. Им все хорошее напишешь, а мне – правду.
Башню выбрали под странным названием Водовзводная. Кратко поясню для тех, кто не знает столицы: если подплывать к Кремлю по Москве-реке, следуя течению, то она – самая первая. На расстоянии ста шагов от нее определились с тайником.
Мы уже пошли обратно к метро, когда мне в голову пришла интересная мысль. Я остановил Валерку и тут же изложил идею. По логике получалось, что если мне удастся отправить это письмо, то сейчас оно должно находиться уже там, в тайнике. Может, заглянуть? К тому же, как знать, не исключено, что, прочитав его, я смогу избежать тех ошибок, которые допустил в первом варианте.
– Получится замкнутый круг,- усмехнулся Валерка,- Сам подумай. Ты нынешний еще на развилке и туда не попал. Так о каком письме может идти речь?
– А вдруг? – Расставаться с заманчивой возможностью узнать свое будущее, чтобы не настряпать глупостей, мне не хотелось.
– Абсурд,- уперся Валерка.- Прикинь, что выходит. Ты, попав туда, пишешь письмо с инструкцией самому себе. Здесь ты его вынимаешь, читаешь и, попав туда, поступаешь иначе, вновь пишешь письмо, но уже второй его вариант, которое опять замуровываешь. Значит, там уже сейчас второй вариант. А куда делся первый и тот, кто его писал? Но и это не все. Ты читаешь второй вариант и вновь поступаешь иначе, о чем отправляешь сообщение. Тогда тут лежит… Дальше продолжать?
– Не надо, – хмуро буркнул я.
И впрямь абсурд. Получается какая-то петля времени или даже целый клубок, к тому же донельзя запутанный. А жаль.
– Да ты не расстраивайся,- Он хлопнул меня по плечу,- Всего все равно не предусмотришь. К тому же даже если чисто теоретически представить, что ты прочтешь предостережение предшественника и избежишь одних опасностей, то, поступая иначе, попадешь в новую ситуацию и можешь вляпаться в еще более худшее.
– И то правда,- решил я, не без доли сожаления отказываясь от мысли прочитать шпаргалку,- Не надо нам милостей от природы, то бишь от предшественников, даже если они – это я сам и есть. Буду работать экспромтом. С первой попытки. Авось удача не подведет.
Валерка усмехнулся.
– Говорить «авось удача» все равно что «масло масляное» или «жирный жир»,- поправил он меня,- потому что Авось и есть наш славянский бог удачи. Так же как Тихе в Греции или Фортуна в Риме.
– Ну и ладно,- нашелся я,- Тогда Авось Фортуна мне Тихо поможет. Получается, что я призываю сразу троих – нашего бога удачи, а заодно и этих девчонок. Это как?
– Пойдет,- кивнул Валерка и похвалил: – А ты молоток. Ловко выкручиваешься. Ловко и, главное, быстро. Может пригодиться… в случае чего.
– Думаешь?
– При всем уважении к нашим предкам и вообще к народу, скорость соображаловки у них была на порядок ниже, чем у нынешних людей. И не потому, что они были тупыми. Просто они думали так же, как и жили, то есть неспешно, сообразуясь с общим темпом жизни всего Средневековья,- пояснил Валерка и тут же предупредил: – Правда, историки этого не говорили. Так, мои собственные мысли вслух, не более, потому имей в виду: мог и ошибиться. Но лучше всего тебе с такими экстремальными ситуациями не сталкиваться вовсе.
– Почему?
– У тебя там и без того сложностей выше крыши. Хоть и Русь, но все равно, как ни крути, у людей иной менталитет, иные категории ценностей, не говоря уж об одежде, поведении, традициях, условностях, языке и прочем,- задумчиво произнес он.
– Приспособлюсь,- уверенно заявил я.
В душе, правда, у меня такой уверенности отнюдь не наблюдалось, но не признаваться же Валерке, какой мандраж меня пробирает. Ему только намекни, как тут же кинется с новой порцией уговоров – потом не отвяжешься. Нет уж. Мы – уральские, мы прорвемся.
И я вновь повторил, правда, больше для себя:
– Обязательно приспособлюсь…

Глава 5

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

И вот сейчас, шагая по проселочной дороге, оба конца которой уходили куда-то вдаль, за горизонт, теряясь в темных перелесках, я то и дело повторял эти два слова еще и еще раз. Сейчас они скорее звучали как заклинание. Или как призыв, но это вряд ли – звать-то мне как раз и некого, один как перст.
Честно говоря, я не испытывал даже особой радости, что все получилось как надо. К тому же и это не факт. Может, сейчас откуда-нибудь из лесочка вынырнет на меня мамонт. Или динозавр. Хотя да, колея. Значит, мамонты в борьбе за светлое дело эволюции уже вымерли. Но все равно, в каком я времени, до сих пор неизвестно, и веселиться рано. Вначале надо все выяснить, а уж потом ликовать. Вот только у кого выяснять, если неизвестно где расположена ближайшая деревня, когда я до нее доберусь и вообще – туда ли я иду.
Что-то дико и невразумительно каркнув над моей головой, пролетела ворона.
«Верной дорогой бредешь, товарищ. Выше голову и вперед»,- перевел я ее невразумительную речугу.
Мне припомнилось, что эти птицы выбирали жилье поближе к людям, и я еще увереннее зашагал дальше. К тому же ничего иного и не оставалось. А чтоб веселее шагалось, я мурлыкал под нос:

Не счесть разлук во Вселенной этой.
Не счесть потерь во Вселенной этой,
А вновь найти любовь найти всегда нелегко.
Но все ж тебя я ищу по свету,
Опять тебя я ищу по свету,
Ищу тебя среди чужих пространств и веков.

Ух, как здорово подходили слова. В самую точку били. Впрочем, оно и немудрено, если вспомнить события, происходившие в фильме. А потом перешел на: «Счастье вдруг, в тишине…», затем… Словом, много чего перепел – день оказался каким-то на удивление длинным.
Так я топал и топал, пока не стемнело, а в животе не стало бурчать от голода. Пора было устраиваться на ночлег, но углубляться в мрачный лес почему-то не хотелось, а признаков жилья впереди не наблюдалось, и я по-прежнему продолжал месить грязь старыми офицерскими берцами – подарок Валерки, так же как и прочий камуфляж, включая бушлат с подстежкой.
Наконец стемнело окончательно, и я понял, что выбора у меня не остается. Дитеко в лес заходить не стал, расположившись метрах в ста от опушки. Все-таки я – городской житель и запросто могу заплутать. Несколько беспокоило то, что если мне хорошо виден просвет, то и те, кто поедет в ночное время, тоже заметят огонек моего костра. Однако, рассудив, что в столь поздний час в этом столетии вряд ли кто будет шляться по проселочной дороге, на которой и днем-то ни души, да и вообще – бог не выдаст, а свинья не съест, – я плюнул на все предосторожности и решительно направился собирать дровишки для костра. С грехом пополам только на шестой спичке запалив огонек – и как тут народ управляется с обычным кремнем и трутом?! – я откинулся на оставшейся куче хвороста, предвкушая долгожданное тепло и собираясь отдохнуть. За припасами в вещмешок лезть не стал – так устал, что даже не хотелось шевелиться.
«Ага, размечтался! – возмущенно завопила судьба.- Ты ж сюда за приключениями приехал. Вот тебе порция номер один – забери и распишись!» И мой отдых прервался на самом увлекательном месте. Едва костерок разгорелся, как откуда ни возьмись появился народ. Взгляд – суровый, рожи небриты, да, похоже, и не мыты, из одежды на каждом исключительно живописное тряпье, словно они только что обчистили гардероб какого-нибудь драм- театра сразу после окончания репетиции горьковской пьесы «На дне». Хотя нет, с театром я погорячился. Помимо того что оно было шикарно изодрано, оно еще и воняло. Специфика аромата, конечно, не та, что у новокузнецких бомжей, но воздуха тоже не озонировала.
Кажется, и я им не понравился, причем по той же причине, что и они мне – одежда чистая (относительно), обувь крепкая и вообще – явный чужак.
Но как бы то ни было, учитывая полное отсутствие оружия (вот когда я всерьез пожалел об исчезновении ТТ) и численное преимущество – я не Шварценеггер и в одиночку против пяти человек не сдюжу, тем более что у каждого за широким поясом по ножу или сабле,- решил срочно налаживать консенсус.
– Мир вам, люди добрые. Вот как славно, что вы ко мне на огонек пожаловали! – возопил я, поднимаясь со своего хвороста.
На лице улыбка, руки для объятий распахнуты – ни дать ни взять и впрямь друзей повстречал. На самом-то деле я бы этих друзей и на порог не пустил, но деваться некуда. Даже вставать пришлось аккуратно и по возможности не делая резких движений – ни к чему пугать народец, а то, не ровен час…
Нет, я вовсе не собирался перед ними лебезить и унижаться. Еще чего! Не дождутся! Все должно быть в рамках обычной вежливости к случайно встретившимся мне людям и не более того. Опять же и мне полезно – учеба. Первый урок по психологии средневекового человека. Татей тоже надо попытаться понять.
«Скажи заветные слова джунглей, которым я учил тебя сегодня»,- потребовал Балу. «Мы с вами одной крови, вы и я»,- ответил Маугли.
А я сумею правильно произнести заветные слова? Произнести так, чтобы поняли? Вот и попробуем. Ну а если не выйдет, тогда и будем посмотреть. Конечно, лучше бы разойтись с миром – не в мою пользу расклад, ох не в мою, но, если что, слабину давать не стану. Достанется, конечно, но и вам не поздоровится. Всем. Так что погодили бы вы, ребятки, извлекать свои тесаки – давайте-ка мы ими лучше хлеб порежем, а в конце задушевную песню споем. Дружно. Вместе. Можно обнявшись. Но я не настаиваю. Выбор за вами. Только не ошибитесь. Чревато, знаете ли…
– А ты, случаем, не из опричников будешь, странник? – настороженно поинтересовался самый молодой из них.
Ну тут ответ Ясен и понятен. Даже если бы и из них, то сознаваться в этом – смерти подобно.
– Чур меня от бесова племени! – с чистой душой выпалил я и для вящей убедительности на всякий случай даже перекрестился, успев хоть и в самый последний момент, но убрать большой палец.
Конечно, здешним бармалеям наплевать, но вдруг кто-то из них на мою беду слишком щепетильно относится к православным обрядам и подметит, что я перекрестился неправильно. И еще хорошо, если он не заподозрит во мне поганого латинянина, которых, как известно, грабить вообще не грех, а вроде бы как даже дело чести, мужества и доблести. Нет уж, не будем будить лихо, пока оно тихо.
Взгляды у народа мгновенно подобрели. Или мне это показалось? Да нет, по меньшей мере двое – тот, кто спрашивал, и стоящий рядом с ним парень постарше, с серьгой в ухе – явно успокоились.
– Не иначе как глядючи на мою одежду так подумали,- с улыбкой добавил я, решив расставить все точки над «i».- Сам я, правда, давненько их не видал, но непременно услыхал бы, что царь велел им поменять свое платье. А раз нет, стало быть, они так и ходят в прежних одежах.
Ага, подействовало. Совсем народ расслабился. А вот мне радоваться еще рано.
Первым, все так же время от времени кидая суровые косые взгляды по сторонам, ко мне шагнул самый бородатый. Он и в плечах был пошире всех прочих, да и ростом повыше – точно мне по подбородок.
«Ну явный главарь, не иначе,- мелькнула мысль.- Значит, будем начинать налаживание контактов именно с тебя, бармалей бармалеич».
– Беда в том, что я за долгий путь изголодался, а к трапезе приступить не могу,- пожаловался я ему, одновременно поясняя причину своей радости.
– Что ж так? Али сума пуста? – И бородач по-хозяйски потянулся к моему вещмешку.
Вообще-то с его стороны это была неприкрытая наглость, за которую положено давать в морду для охлаждения излишнего пыла. Судя по тому, как вторая его рука тут же украдкой скользнула к рукояти сабли, он именно этого и опасался. Или, наоборот, специально провоцировал на ответные действия. А может, проверял. Стерплю, утрусь – молено не церемониться. Полезу в бутылку – еще проще: сабелькой неосторожного путника хрясь и все.
Вот ведь какая незадача – и по роже бородатой дать нельзя, и с рук спускать не годится. Срочно нужен третий вариант, а где его взять? Оставалось только одно – сработать по системе айкидо. Это когда враг тебя бьет, а ты, широко улыбаясь, не только ему не препятствуешь, но еще и помогаешь ударить, чтобы тот влепил от всей души. Вот только при этом чуточку уклоняешься в сторону – пусть это «от всей души» придется в стоящую за тобой стенку.
– Да нешто сам не чуешь по тяжести, что есть у меня чем потрапезничать,- попрекнул я его и тут же ободрил: – Да ты не робей, паря, не робей. Встряхни как следует и сразу услышишь, что помимо тяжести там еще и булькает.
Озадаченный бородач убрал руку от сабли, ухватившись за мой мешок сразу двумя заскорузлыми пятернями, и принялся старательно трясти и прислушиваться.
«Ага,- думаю,- По-моему выходит. Сработала система». И уже построже спросил:
– Ну что, слышишь бульканье?
– Не-е,- промычал тот.
Остальные, забыв про осторожность, тоже навострили уши, но при этом ответе только разочарованно вздохнули.
– Не беда,- Я дружелюбно хлопнул по плечу главного бармалея,- Оно даже и к лучшему, потому как ежели булькает, то, стало быть, посудинку наполовину кто-то успел опорожнить, а ежели помалкивает, то она полным-полнехонька. Только что ж ты мешок мой в руках держишь? Его ведь сколько ни держи, в животе от этого не прибавится. Ты залезай в него да извлекай.
Озадаченный бармалей тупо посмотрел на меня и… покорно полез в вещмешок, но… уже не по своему хотению, а по моему велению. Послушным дяденька оказался. Это хорошо. А я закрепляю успех и шлю новые войска на захваченный плацдарм:
– Только вот тряпицы у меня чистой нет. Негоже еду на грязную траву вываливать. Может, сыщется у кого-нибудь по случаю? – И по оставшимся бармалейчикам взглядом бегу.
Смотрю, полез один, самый корявый и чумазый, за пазуху. Молодца. Та-ак, теперь можно дать команду посерьезнее, тем более главарь уже достал из вещмешка каравай хлеба и вертит в руках, дожидаясь, пока тот, второй, разложит на земле тряпочку.
– Ну а теперь мне еще нож нужен,- произношу задумчиво,- Но только чтоб острый был – тупых я терпеть не могу.
Но тут осечка – у двоих руки поначалу метнулись к поясу, но так и замерли, а остроносый, что стоял позади главного бармалея, и вовсе не шелохнулся. Осторожничают, паршивцы. Я, будто не заметив заминки, по-хозяйски пренебрежительно махнул одному из парочки, темно-русому, с серебряной серьгой в ухе (панк, что ли?):
– Твой, я думаю, не годится, так что ты за него даже не берись. Отсель зрю – туповат он. Острие-то в самый раз, но хлеб ведь не пырять надо, его ж резать требуется.
– Да где ж туповат?! – возмутился тот. От обиды у него даже серьга в ухе затряслась.- Тока вчерась точил. Ты на него лучше с близи погляди, допрежь того, как хулу класть.- И мне протягивает.
Правда, острием, ну да мы люди не гордые, и так возьмем.
Провел я легонько по режущей кромке – и впрямь человека ни за что обидел. Хорошо наточено. Правда, сам металл дрянь, видно даже на первый взгляд. Я, конечно, не великий специалист в области металлургии, но старого профессора, который у нас вел курс истории, слушал открыв рот – уж больно интересно рассказывал. Да и потом на лекциях далеко не всегда ловил ворон или отсыпался после ночных загулов с девочками. Многое, чего греха таить, проплывало мимо ушей, но кое-что и оседало.
К тому же тут не надо быть особым знатоком. Спору нет, разницу между одним сортом стали и другим порой можно вычислить только в лаборатории, но тут-то вообще сталью не пахнет. Кусок железа, хотя и хорошо заточенный. Однако извиниться, или, как здесь говорят, повиниться все равно надо. Мне не трудно, а этому, с серьгой, приятно. Только не сразу. Поначалу мы вот что сделаем.
– А у тебя? – спрашиваю второго,- Надо бы сравнить, чей острее.
Паренек – самый молодой изо всех, даже бороды нет, а вместо щетины какой-то пух – тут же охотно протянул мне свой тесак. Я и его на пальце опробовал. Тоже неплохо заточена железяка.
Вдруг сбоку, со стороны главного бармалея, донеслось негодующее:
– Хр-р, хр-р.
Глаза скосил и точно – он хрюкает. Взгляд свирепый, из глаз молнии, рот полуоткрыт, вот-вот начнет материться на своих за утерю бдительности. Непорядок. Нельзя им за меня нагоняй получать. Они ведь не на своего шефа – на меня дуться будут. И, повернувшись к бармалею, уважительно так говорю:
– А ты не промах, дядя. Здорово твои людишки тебя слушаются. И ножи свои в порядке блюдут, не запустили. Как я ни глядел, ни пятнышка ржи не увидал. Молодца.
А мне снова в ответ:
– Хр-р, хр-р,- но уже по-иному.
Мол, сам знаю, чай не пальцем деланный. У меня не забалуешь. А за похвалу благодарить все одно не собираюсь, хотя и приятно.
Вообще-то теперь можно было бы рискнуть и потягаться. Двое вроде как безоружны, у бородача руки заняты моим вещмешком, а у того, который постелил на землю свою чумазую тряпицу, мысли сейчас больше не о драке, а о хорошей жратве – вон как пожирает глазами мой кусок сала с чесноком, того и гляди слюной захлебнется. Остается только остроносый, но один на один можно попытаться управиться.
Словом, охватил меня превеликий соблазн. Но первой мысли доверять ни в коем случае нельзя. Стереотипна она. Мозг, он тоже большой тунеядец, и крутить-вертеть своими шариками ему никакой охоты. Схватил что ни попадя с полки поблизости и нате вам: «Солнце – горячее, яблоко – румяное, день – яркий, ночь – темная»,.. Лучше подумать над тем же самым еще раз, решительно забраковав первый вариант. Разумеется, если позволяет время. И лишь когда остальные, что придут на ум, окажутся хуже, только тогда и возвращаться к начальной идее.
Отверг. Задумался. Просчитал.
А оно мне надо – побоище учинять? К чему? Я вообще-то по натуре человек покладистый, потому быстро сходился всегда и со всеми. Драться не любил со школы, хотя, чего скрывать, все равно доводилось, и не раз, но мастером этого дела себя никогда не считал, то есть всякое бывало – и я бил, и меня, случалось, тоже.
Нет, если откровенный беспредел, как вон с Машенькой, княжной моей (ну не совсем моей, но это только пока, потому что обязательно будет, ибо я упрямый), то тут уж деваться некуда. А сейчас можно и не торопиться, подсчитать все плюсы и минусы, прикинуть баланс…
Шансы, конечно, неплохи, только если начинать, так непременно по-взрослому. Это в мальчишеской драке хорошо – там правила, а то и предварительный уговор – до первой крови, к примеру. Да и то какая там кровь. Нос разбили – вот и конец поединку юных витязей. Тут же иное. Тут проливать первую кровь – это значит засовывать один из тесаков в брюхо главарю. Для надежности. Кто знает, может, он именно того и заслуживает, но еще раз повторюсь – я человек мирный, если меня не доставать. Мне и лежачего-то ногами пинать противно, потому как неправильно это, нельзя, а уж убивать – тем более. В запарке, в пылу – ткнул бы, пожалуй, а если бы за спиной стояла княжна или даже любая другая женщина, которая нуждается в защите, – то тут непременно, а вот так…
Да и не избавит меня это от проблем. Дальше-то что делать? Ну разбегутся они по лесу, а мне всю ночь сидеть у костра да ждать нападения? И опять-таки, это я тут обезоружил половину народа, а может, у них там, где они себе лежбище устроили, еще есть? И кто сказал, что передо мной собралась вся банда? Эта пятерка запросто может оказаться обычным авангардом, а всего их, скажем, десятка два или три. А ведь мне даже одного человека за глаза, если у него лук имеется, так что бди не бди у костра, а стрела прилетит, и «мама» сказать не успеешь.
Вывод – надо решать все мирно. Не тот случай, чтоб, как Александр Македонский, замахиваться мечом на гордиев узел. Лучше уж попробуем распутать. Пускай оно сложнее и дольше, зато не в пример надежнее. Опять же мне от них еще и сведения получить нужно – где я, какой сейчас год, ну и прочее. Потому я, не без легкого сожаления пригасив в себе буйного греческого воителя, вновь обратился к бородачу. На этот раз за советом:
– А ты как мыслишь, старшой? Кого из твоих молодцов уважить, чей нож принять?
Тот вновь похрюкал-похрюкал и ткнул пальцем в первый, который мне дал парень с серьгой.
– Этот,- говорит.
Юный парнишка весь вспыхнул, зарделся, как кумач, видать, стало обидно.
– Мой,- кричит, а сам чуть не плачет от расстройства,- ничем не хуже! Я его вечор, яко дядька Софрон сказал, о камень…
– По старшинству,- оборвал его главный бармалей.
«Иди ты! – думаю.- Это ты у нас, значит, еще и дипломат. Не стал мальчишкину заточку хаять, сделикатничал. Выходит, не так уж ты и прост, дядя, и в голове твоей бегает не пара шариков, а куда больше. Ладно. Учтем».
А сам протягиваю парню нож и тоже успокаиваю, свои три копейки вставить норовлю:
– Мне он тоже по нраву пришелся, но, коль уж старшой свое слово сказал, грех не прислушаться. Да ты не горюй,- утешаю,- Целее будет. Успеешь еще в деле его применить. Тебя, милый, как звать-величать-то?
– Андрюхой поп нарек, в честь апостола Андрея Первозванного, кой Русь крестил,- шмыгнул тот покрасневшим носом.- Потому и прозвали Апостолом. Видно было, что прозвище не совсем ему по душе. «Вот и еще одна зацепочка,- думаю.- Сейчас мы тебя за нее дернем».
– И имечко у тебя славное,- киваю,- И прозвище хорошее. Доброе. Таким прозвищем гордиться надо. Апостолы, они одесную у Христа сидят на облаке небесном, они…
Языком трепать – не мешки ворочать. Это я с детства хорошо умел, ну а дальше – больше. Не молчать же, когда тебя в школе к доске вызывают, а ты ни бум-бум. Вот и изворачиваешься всяко. Да и в институте, когда сессия. Там, конечно, приходилось тяжелее. Металлургия – наука из точных. Тем не менее я как-то ухитрился на экзамене по сопромату – мерзкая штука, я вам доложу,- получить тройку, не приведя ни единой формулы, которые от меня требовались. Нет, какие-то в моем ответе присутствовали – из числа тех, что помнил, но они к вопросам в билете имели такое же отношение, как заяц к стоп-сигналу. Для этого пришлось вначале увести свой рассказ в нужную сторону, к ним поближе, а уж потом выдавать на-гора скудные познания. И ведь сошло, хотя принимал сам замзав кафедрой. Он, конечно, меня раскусил чуть ли не сразу, но тройку все-таки поставил.
– Не за знания,- пояснил он мне,- Там единица. За находчивость же – пять. Слагаем все, делим на два и по совокупности получаем три балла.
Вот так вот.
К тому же не зря мне Валерка подсунул Библию. Ветхий Завет, как очень длинный, он конспективно пересказал своими словами, но Екклезиаста – и правда классно написано – заставил прочитать от корки до корки, а также Книги Премудрости Соломона и Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Что до последней, то я вообще поначалу думал, что это поучения именно того, кого впоследствии распяли, и весьма удивился, узнав от Валерки, что он никакого отношения к крещениям, воскресениям, апостолам и христианству не имеет. Рассказываю это, чтоб стало понятно, до чего я был невежественен во всех этих религиозных вещах. Пришлось одолеть и Евангелия вместе с Деяниями апостолов. В голове не гак много отложилось – уж очень большой объем, но Валерка сразу подкинул мудрый совет:
– Все притчи тебе не запомнить, да оно и ни к чему. Ты, главное, пойми их принцип, чтобы при случае состряпать собственную, но в той же тональности.
Вот этим его советом я сейчас и пользовался, выжимая из него максимум возможного. И неплохо получалось. Пока трепался, народ безмолвствовал, прямо как у Пушкина, а главный бармалей вообще настолько забылся, что даже перестал сглатывать слюну, которая у него дотекла чуть ли не до самого края бороды. Даже после того, как перестал говорить, и то две-три минуты все еще молчали. Потом только бородач, издав свое хр-р – это у него, как я понял, неизменное перед любой фразой, типа призыва: «Слушайте все!»,- уважительно заметил:
– Ты, человече, никак из духовных будешь? – А сам так и сверлит своим черным глазом в ожидании ответа.
– Неужто по одеже не видно? – спрашиваю.- Было дело, решил я податься в православный монастырь, что на Новом Афоне, после того как беды на меня навалились, да такие, о коих и поныне рассказывать невмочь – доселе сердце кровью обливается.
Последнее я произнес, потому что еще не придумал, что за страсти-напасти меня одолели. Первоначальная версия, разработанная совместно с Валеркой, тут не годилась, а лепить на ходу новую – чревато. Но на жалость надавить все равно надо, потому как если у тебя все хорошо, то другому от одного этого может стать плохо. Зато если расскажешь о парочке бед – откуда ни возьмись появятся и сочувствие, и участие, и расположение к собеседнику.
– Но мирские, соблазны оказались сильнее, опять же и жизнь монашеская, ежели на нее посмотреть с близи, тож грехами наполнена.- Это уже пошла в ход легкая дозированная критика поведения духовенства – разбойники их обязательно должны хоть немного недолюбливать.
И точно. Не успел я это произнести, как корявый тут же одобрительно крякнул, заметив главному бармалею:
– А я что завсегда вам рек? Это токмо с виду они – отцы святые, а в души заглянуть – от грехов черным-черны. Ты поведай им, поведай, чего они творят втихомолку.- Это он уже мне.
Я бы, конечно, рассказал, тем более что монашеские грехи примерно знаю, ничего особенного – пьянство, разврат, ну и еще, как специфика, мужеложство. Но смаковать мне почему-то не захотелось, к тому же больно уж чумазый этого жаждал. Знаете, бывают такие люди. Не иначе как он и сам был одним из первых во всех этих «забавах», да перегнул палку – выгнали. Вот теперь и злобствует на оставшихся, дескать, все мы одним миром мазаны, только меня застукали с поличным, а до остальных еще не добрались. То-то я гляжу, что у него верхнее тряпье на плечах очень сильно смахивает на остатки рясы. Эдакое последнее воспоминание о счастливой поре сплошного безделья. Разумеется, если только он не содрал ее потом, уже по разбойному делу, с какого-нибудь монаха.
Словом, от детального обсуждения монашеских бесчинств я вежливо уклонился, кротко заметив, что один бог без греха и вообще не пора бы нам приняться за трапезу, ибо соловья баснями не кормят.
Изголодавшийся народец сразу дружно загалдел, а я за солдатскую фляжку. Мол, как насчет по маленькой? Спросил так, для приличия – когда бы русский человек отказывался пить, если он, разумеется, не болен, причем смертельно. Да и то иному перед смертью напиться, что свечу перед иконой поставить – услада сердцу и благость душе. А уж чтобы русский разбойник отказался от выпивки – такого и в сказках не отыскать. Надо иметь слишком буйную фантазию, чтобы придумать эдакое.
Чарка у меня, к сожалению, была одна, причем самая простая – стеклянный стакан, но для не избалованных роскошью бармалеев шестнадцатого века, судя по их восхищенным взглядам, он выглядел под стать золотой царской чаше.
– Только больно забористое у меня питье,- предупредил я,- Потому советую сразу запить,- И извлек вторую фляжку, с простой водой.
Бородач презрительно на нее покосился, еще раз понюхал налитый спирт, который я поднес ему, как старшему, и снисходительно заметил:
– Нешто я горячего вина не пивал,- после чего тут же молодецки одним махом влил в себя все содержимое.
Судя по выпученным глазам, горячее он, может, и пивал, но такого крутого кипятка, как у меня, не доводилось. Спирт – штука тонкая, его надо пить с умом или иметь луженую глотку.
– Хр-р, хр-р. Что ж ты сразу не сказал, что оно у тебя тройное,- попрекнул он меня минут через пять, когда откашлялся и пришел в себя.
Получилось, что и тут он норовит оставить крайним другого. Нуда ладно. Не время спорить по пустякам, когда имеются дела поважнее. Я не стал заедаться и даже во всеуслышание подтвердил вину свою:
– Не успел.
Сам же отметил, что надо запомнить, как на будущее называть свой спирт. Если понадобится, конечно, поскольку одной литровой фляжки на шестерых русских мужиков впритык, даже с учетом того, что один из них постоянно себе недоливает – не до попойки мне, не такое время, да и компания не совсем подходящая, чтобы позволить себе расслабиться.
Остальные моим советом насчет воды пренебрегать не стали, потому отделались полегче, разве что юный Апостол по причине малолетства кашлял почти столько же, сколько и бородач.
Закуска была простая, без изысков, но шла на ура. И огурчики, и лучок, и чесночок, не говоря уже о копченой курочке и сале. Судя по усиленной работе челюстей, у ребятишек за последние пару дней во рту и маковой росинки не было, так что плакали мои припасы. Если на завтрак останется краюха хлеба с куском сала – и на том спасибо. Да еще, может быть, уцелеет пяток помидоров, которые разбойный люд почему-то есть избегал – овощ-то сей по нынешним временам неведомый, вот они и опасались. Ну и хорошо, мне больше достанется.
Смотрю, тот, что остроносый, немного осмелев, ткнул в них пальцем:
– А это у тебя что, мил-человек?
– Это,- говорю,- во фряжских землях именуют золотыми яблочками,- И тут же остерег, чтоб угомонить: – Золотыми, потому как очень уж дороги, но трогать их дозволительно лишь знающему человеку. Коль съесть просто так – через два-три дня непременно в рай угодишь, если грехи тебя куда-нибудь пониже не утянут.
– А зачем же ты,- спрашивает,- эдакую отраву с собой таскаешь? Нешто жизнь не мила? Али худое содеять удумал?
– И сам помирать не тороплюсь, и других на тот свет спровадить не желаю,- ответил я.- А таскаю, потому что мудрецы-эллины в древности сказывали: «Все есть яд, и все есть лекарство – токмо знай меру». Так и с ними. Ежели отщипнуть от их шкурки малую толику да смешать в нужных долях с медом, черносливом, лимоном и изюмцем, то они годятся и от сердечных хворей, и от головных болей, и от многих других. Меня же их просил привезти князь Долгорукий. Слыхали про такого?
Тут вновь встрял чумазый, его, как я выяснил, звали Паленым. Наверное, за неровно растущую рыжеватую бородку, которая и впрямь выглядела так, будто ее подпалили.
– Я,- говорит,- слыхал. Токмо пошто ты, добрый молодец, в этих местах его искать удумал? Их поместья близ Пскова да Новгорода лежат, так что промашку ты дал, и немалую.
Вздохнул я и снисходительно, как непутевому недорослю, пояснил, что никакой промашки нет, а о том, что княжеские поместья в тех местах, я знаю и без него. Просто ехал я на Русь издалека, и не один, а с обозом аглицких купцов, а расстался с ними как раз потому, что их путь лежит далее в Москву, а мне понадобилось сделать крюк.
– Стало быть, ты тоже из купцов? – сделал вывод главный бармалей.- А что за товар везешь? Неужто одни златые яблочки?
Имечко у него, кстати, было под стать облику – Посвист. Почти Соловей-разбойник. Говорят, тот тоже был славным свистуном, пока не повстречался с Ильей Муромцем.
– А что, разве не заметил ты у опушки пять моих телег с добром всевозможным – пряностями индийскими, сукном златотканым да прочими заморскими товарами? – очень серьезным тоном спросил я у него.
– Не-ет,- удивленно протянул он.
– Вот и я тоже… не заметил.- И сокрушенно вздохнул.
Не сразу, но шутку оценили. Посмеялись слегка и вновь с расспросами. Настойчивые мне ребятки попались. Как репьи.
– Раз пустой, стало быть, товару еще не прикупил? – Это уже остроносый, которого вроде бы звали Софроном. И успокаивающе протянул: – Ну ничего. На Руси всякой всячины хватает, лишь бы серебра хватило. Прикупишь еще.
Ишь ты, змий лукавый. Рожа самодовольная, а из серых, чуть навыкате глаз наглость гак и струится, так и плещет. Я эту дрянь неблагодарную пою, кормлю, а ему еще и серебрецо мое подавай. А ху-ху не хо-хо, господин Джон Малютка, или как там звали подручного у Робин Гуда.
– Нынче по дорогам серебрецо возить стало опасно, особливо ежели едешь один,- отвечаю степенно.- Потому мы с князем еще раньше обговорили, что я ему привезу златые яблочки, а он за них одарит меня мехами. Такой вот уговор.-А сам чуть язык не высунул – что, мол, съел?
– Не боишься, что князь тебя обманет?
Это уже Серьга спрашивает. Его, кстати, из-за нее все так и кличут, хотя настоящее имя Тимоха.
– Ему свое здоровье дороже,- пояснил я,- Яблочек этих князю хватит от силы на пару лет, а коль обманет, кто ему привезет их в другой раз? У нас, купцов, худые вести бегают быстро.
– А что ж ты в другую сторону идешь? – недоверчиво спросил Посвист.- Мы ж, когда тебя заприметили, ты как раз от Старицы брел. Чудно получается.
В иное время я после таких слов подумал бы, прежде чем дать ответ. На этом раздумье обязательно и прокололся бы, а тут меня что-то вдохновило, и нужные слова возникли сами собой:
– Вот на том благодарствую тебе, Посвист, что дорожку указал. У меня ж как третьего дня конь пал, я вовсе с пути сбился, да как на грех и спросить некого. Стало быть, не туда мне, а в иную сторону? Вот уж удружил так удружил. И что бы я без тебя делал, а? Ну за такое и выпить не грех.
Снова осушили по чарке, уже третьей по счету. Мальца Апостола, гляжу, совсем развезло – лежит себе, губки бантиком выпятил и посапывает тихонько. Остальные еще держатся, но это и хорошо. Мне с них еще много сведений нужно поиметь, прежде чем вырубятся.
Вообще-то чем больше я на них глядел, тем удивительнее становилось – уж больно разношерстная компания. Ну с бывшим монахом все ясно. С Посвистом вроде бы тоже – бармалей и все тут. Зато прочие…
Тот же Софрон явно из приставших позже – уж больно хитры глазищи у этого остроносого наглеца. О себе он за весь вечер так и не сказал ни слова, но и без того ясно – не из холопов. Ведает грамоте, а на атамана смотрит небрежно, с легкой долей иронии и подчиняется ему постольку-поскольку.
Серьга, который Тимоха, тоже не так прост, как могло бы показаться, хотя он-то как раз не таился, рассказывая все как есть – из беглых годуновских холопов, а рвется на Дон. Однако по складу ума Серьга больше напоминал философа. Во всяком случае, иногда его прорывало.
– Правда человечья, что шерсть овечья. Из нее можно и удавку и варежки сплесть – у кого какая совесть есть,- заявил он задумчиво, когда я повествовал об обычаях индейских племен Нового Света.
Он и потом нет-нет да и подкидывал какую-нибудь прибаутку, весьма похожую на философскую реплику. Например, когда мой рассказ дошел до того момента, что среди индейцев все честны друг с другом и ложь не в ходу, а живут все по правде, глубокомысленно заметил:
– Правда человечья, что каша с салом,- в большом и малом напитана ложью. Не то что правда божья…
– Есть разница? – спросил я его.
– А как же, – усмехнулся он,- У людей она яко посох, а у господа – крылья.- И грустно добавил: – Токмо она хошь и божья, а люди ее черту в батрачки отдали…
Он и на своих сотоварищей поглядывал как-то недобро – особенно на остроносого с монахом. И дело тут вовсе не в какой-то дележке власти или сфер влияния в шайке. Больше всего подходит выражение «идейные разногласия», но применительно к разбойникам оно слишком неуместно, а как еще назвать, я не знаю.
Ну а про Апостола и вовсе говорить нет смысла – явный приблуда, причем на сто процентов случайный. Да и что с него возьмешь – пацан еще. Можно сказать, молоко на губах не обсохло.
После выпитой третьей остроносый откуда-то достал свою флягу – пузатую темно-коричневую корчагу. Дескать, негоже, когда один все время угощает остальных – не принято так на Руси. Давай-ка хлебни теперь нашей. Серьга настороженно покосился на нее, но ничего не сказал Софрону, а тот, видя мою нерешительность, с невозмутимым видом вначале приложился к своей баклажке сам, сделав несколько глотков, после чего протянул мне, с видом знатока заметив:
– Она хошь и не такая сильная, яко у тебя, зато послаще и глотку не дерет.- А заметив мое колебание, укоризненно произнес: – Не забижай, гость торговый. Я ж от души. Все пить никто и не просит, а приличия соблюсти надобно – хошь пару разов, да отхлебни.
Не люблю смешивать, но куда деваться – иначе и впрямь обидятся. Только-только наладил контакт, и что, все впустую? Словом, разика три отхлебнул. После меня остроносый предложил Серьге. Тот тоже не отказался. Затем… ничего не помню.
Успел лишь немного удивиться, отчего это меня сразу и резко повело, а ноги уже не шевелятся, руки налились свинцом и в глазах все поплыло. Последнее, что запомнил, это пытливый взгляд остроносого. Ждал он, когда я свалюсь, явно ждал. Значит, его работа, а сам он, скорее всего, не сделал из фляги ни глоточка, лишь изобразив, что пьет, усыпляя мою бдительность. И Серьга изобразил. Для вящей убедительности.
Но это я уже понял потом, поутру, когда проснулся с дикой головной болью. Козел он, а не остроносый! И Посвист тоже. И Серьга! И все они козлы! Клофелинщики средневековые, язви их в душу!
Кое-как приподнял голову, посмотрел по сторонам, и тут же стало еще тоскливее – лучше бы не смотрел. Вещмешок мой с остатками припасов и фляжками, разумеется, тю-тю. Но это еще полбеды. А вот то, что меня, пока я спал, раздели – это гораздо хуже. То-то мне полночи снились ледники Кавказских гор и белые медведи, корчившие сверху рожи. Не иначе как намекали, что мне теперь для сугрева тоже придется обходиться собственной шкурой. Ну им, шерстяным, хорошо, к тому же запас жира имеется, а я с самого детства худой. Как чуяла мама, когда Костей назвала.
И что теперь делать, когда из одежды остались одни холодные штаны, как здесь деликатно именуют кальсоны, да еще рубаха? Короче, полный комплект исподнего и все.
Ах да, чуть не забыл. Поодаль лежало пять помидорин. Побрезговали ребятки моими «райскими яблочками».
Ох, жаль я сразу этого клофелинщика не пырнул, когда в руках целых два ножа держал.
А холодрыга между тем пробрала до самых костей, тем более, как я говорил, до них добраться – раз плюнуть. Костерчик бы разжечь, да спичечный коробок тоже уплыл. Причем вместе с перочинным ножом, который хоть и не очень большой, но чертовски удобный.
А потом я вспомнил про шпаргалки друга, которые хранились в нагрудном кармане бушлата, под ватной подстежкой, да еще немного в штанах и в куртке. Тут мне стало совсем худо. Там же Валерка на все случаи жизни расписал. Вроде и немного листов, полтора десятка, но выжимку он мне состряпал мастерскую, включая даже библейские цитаты и значения некоторых слов из числа устаревших.
Ну, остроносый! Ну, подлюка лукавая!
Впрочем, чего уж теперь. После драки кулаками не машут – ими утираются. Как там Высоцкий в песне пел? «Остается одно, просто лечь помереть». В точности мой случай. А чтоб напоследок не сильно мучился, они мне по доброте душевной оставили все лекарства, пускай и в надорванных пакетиках. Побрезговали, скоты, загадочными кругляшками, не стали брать.
Сижу, доброту свою на чем свет кляну да прикидываю, сколько же мне понадобится времени, чтобы в своем дезабилье отечественного производства нестись вскачь босиком до ближайшей деревни? По всему выходило – много. Я ж, когда оказался на дороге, до-олго смотрел по сторонам. Все деревню на горизонте искал, да так и не увидал. А учитывая, что я чуть ли не весь день топал в другую сторону, это получается… Кошмар получается, короче говоря.
Радовало в этой истории только одно – никто из них, и даже бывший монах, всякими извращениями не страдает, и кальсонами моими они побрезговали, потому что если бы сняли еще и их, то я лишился бы самого главного – перстня с лалом. Ну а заодно и своего запаса серебра, который у меня хранился там же, в этом труднодоступном месте. Получалось, что я сохранил подарок, да и в финансовом отношении пострадал не очень – исчезли лишь три монеты, которые я переложил в бушлат, а прочие на месте.
Вообще-то хранить подарок единственной и ненаглядной не на пальце, а примотанным к ноге, да еще в непосредственной близости от…- оно в какой-то мере припахивало кощунством. Да и сама идея устроить тайник в этом месте тоже звучала немного по-идиотски. Мне когда Валерка в первый раз предложил использовать верхнюю часть бедра в качестве хранилища, я его и слушать не стал, уж очень оно как-то не того… Да и потом тоже отказывался, хотя уже понял, что к чему. Лишь на третий раз, когда он мне доходчиво, чуть ли не на пальцах растолковал, как будет выглядеть одинокий путник в простенькой одежде и с таким дорогущим перстнем на безымянном пальце, я скрепя сердце согласился. И впрямь, подальше положишь – поближе возьмешь.
Ну а серебряный запас туда запихали заодно. Три монетки на экстренные расходы остались в бушлате, а остальное – под скотч. Теперь же оставалось только радоваться, что друг у меня оказался таким настойчивым. Получалось, что терпеть мне лишь до ближайшей деревни, а там разживусь и одеждой и лошадью…
«И вообще все не так уж плохо,- успокаивал я сам себя,- Скажи спасибо, что не убили, хотя могли бы запросто».
Но тут же мечтательно подумалось, что если бы сейчас мне повстречался хоть кто-то из них, то я бы ему сказал такое спасибо – запомнил бы на всю жизнь.
Однако надо собираться в пугь-дорогу. Для начала подполз к костру, попробовал раздуть – может, остались искорки. Результат, разумеется, был нулевой, даже отрицательный. Мало того что я ничего не выдул из холодной золы, так еще и оказался весь в пепле. Вот уж точно – заставь дурака богу молиться.
Тогда принялся собирать в разорванные пакетики лекарства. Половину, а то и больше эти козлы попросту высыпали на землю, но, по счастью, не все. К тому же на некоторых был выдавлен рисунок, и ошибиться, какой кругляшок куда совать, я не мог. Собрав их и продолжая бормотать под нос успокоительное: «Все не так плохо», я уже совсем было изготовился в путь-дорожку, как тут в кустах неподалеку послышался какой-то странный треск. Кто-то явно пробирался в мою сторону.
Ну, думаю, хана. Прав ты, Костя. Оказывается, оно и впрямь все не так плохо… было. Зато теперь, когда оттуда вылезет медведь или штуки три волков, хуже уже не будет.
«Совсем голый, а какой смелый!» – ласково сказала Мать Волчица, разглядывая человечка, стоящего перед ней.
Я, конечно, был не совсем голым в отличие от Маугли, да и смелость моя… Нет, трусом я себя не считаю, хотя в этом случае моя отвага была скорее вынужденной. Так уж сложились обстоятельства. При ином раскладе я бы не стал искушать судьбу. Дикий зверь, да еще ранней весной, когда с едой не ахти, это, знаете ли, не шутка.
Вот только ничего иного мне не оставалось. Бежать? И далеко я от косолапого удеру? Про волков вообще говорить не стоит. Нет уж, останемся. Вон и коряга какая-то валяется, которую не успели спалить,- худо-бедно сойдет. Авось Фортуна улыбнется, и неважно какая из них – римская или отечественной закваски. Мне бы сейчас сгодилась любая удача.
«Теперь все в твоих руках,- сказала Багира Маугли,- Мы теперь можем только драться».
И впрямь иного выхода не наклевывается. В смысле более приемлемого. Стою, жду. Тот, что в кустах, как назло, не торопится. Не иначе, смакует предстоящее удовольствие. Я где-то читал, что настоящий гурман, перед тем как приступить к трапезе, некоторое время просто любуется на блюдо, наслаждаясь его внешним видом. Потом еще минуту дегустирует аромат, а уж после берется за витку с ножом. Вот только я не знал, что и среди лесных жителей встречаются гурманы. Ладно, век живи – век учись. Мне тоже спешить ни к чему.
«Эх, яблочко! Куда ты котисся? Попадешь ты к нам в лес – не воротисся». Вот-вот. А я хоть и не яблочко, но тоже не вернусь. Потому жду не торопясь, а заодно прикидываю диспозицию – на какое дерево в случае явного перевеса вражеских сил мне забираться. Как назло подлесок хилый, приличных деревьев почти нет. Но спустя минуту мой взгляд наткнулся на весьма неплохой дубок, что рос неподалеку. И крепкий и раскидистый. Если что, то с разбега, да еще одной ногой оттолкнуться от ствола – как раз уцеплюсь за ветку, а дальше будет видно.
Ох и сложна ты – жизнь в Средневековье. Покажешь зубы – выбьют, не покажешь – загрызут. Причем, как теперь выясняется, в буквальном смысле этого слова. И куды бедному влюбленному журнал юге с металлургическим образованием податься, пойди пойми.
А этот гад, как назло, затих. Хоть бы зарычал, что ли, или загавкал, а он молчит. Не иначе как предвкушает. Продолжает наслаждаться видом будущей трапезы. Вот только не знает, что блюдо сегодня подано с зубами и за удовольствие ему придется заплатить. А разглядеть, кто именно затаился, не получается. Вроде бы голые кусты, но уж больно густо растут. К тому же начинаются они на возвышении, а потом земля уходит под уклон, и кто там внизу окопался, попробуй разгляди. Меня уже трясет всего, и не пойму – то ли от холода, то ли с бодуна, то ли нервное, но чую: теряется боевой запал, уходит на борьбу с низкой температурой. Еще немного, и…
«Ах ты ж, зараза такая,- думаю.- Ты терпеливый, да я не очень».
– Выходи,- ору, – людоед поганый, на честный бой! Нечего там по кустам отсиживаться! Выползай, а то я сейчас сам за тобой приду! Все равно ты от меня не скроешься! – И, подобрав с земли еще одну палку, мечу прямо в кусты, а оттуда…

Глава 6

ПОЧТИ ПЕРВОЗВАННЫЙ

Хорошо, видно, я палкой попал, метко. Уж очень жалобный рев оттуда раздался. Не вскользь угодил, куда-нибудь по плечу, к примеру, а в самую что ни на есть морду.
Хотя что это я – рев, морда. Крик оттуда раздался, обычный человеческий крик. То есть угодила моя палка не по волчьим клыкам, не по медвежьему носу, а по человеческой роже.
И сразу мне стало весело. Хоть немного да отплатил. Пускай малость, за одну штанину и то рассчитаться не хватит, но отвесил награду.
А что с адресатом не ошибся, так это точно. Я Апостола по голосу признал. Ишь паршивец! Вчера чуть ли не в рот мне заглядывал, когда услыхал, в скольких странах я побывал.
«Еще,- просил.- Еще, дядька Константин».
Это он так бдительность мою усыплял, пока сам с устатку не сомлел. И ведь усыпил, гаденыш, подсобил расслабиться.
«Что же получается? – думаю.- Не иначе как они передумали. Решили, что и такому добру, как кальсоны, пропадать негоже, послали стервеца дочистить. А я вот он, проснулся уже. Что, юный мерзавец, не ожидал?! Ну-ну, погоди немного, сейчас не такого леща получишь. Дорого тебе мое бельишко обойдется, ох как дорого».
И грозно скомандовал:
– Выходи, я сказал, пока совсем не разгневался, а не то…
Конечно, с моей стороны то была пустая угроза, не больше. Лезть в колючий дикий малинник ради сомнительного удовольствия начистить молодому паршивцу рожу я все равно бы не стал. Собирал как-то малину, знаю, что это такое. Хоть одежда была и поплотнее, чем сейчас, но все равно чуть ли не за каждую ягодку я расплачивался красной черточкой на коже. Это в лучшем случае. В худшем – чертой. Когда вылез, разодранные руки два дня помыть не мог – так все щипало. Чего уж тут – горожанин, он и есть горожанин. Впрочем, это я говорил, повторяться не стану.
Однако поверил мне сопляк, что я за ним полезу. Дожидаться не стал, решил вынырнуть из кустов самолично. Или он решил, что я от этого подобрею? Ну-ну, наивное создание. Иди сюда, родной, а то у меня руки уже чешутся от нетерпения.
Шел Андрюша медленно, с опаской. Ни единого резкого движения. Ну прямо как я вчера. Никак опять бдительность мою решил притупить? Нет уж, дудки, я хоть и бледнолицый, но не из того анекдота, в котором наступают дважды на одни грабли. Или он меня отвлекает? На всякий случай оглянулся. Да нет, не видно по сторонам других бармалеев. Не крадется ко мне беглый монах Паленый, не прячется за молодым дубком Серьга, не стоит за березкой Посвист, не щурится в наглой ухмылке остроносый. Да и негде им тут спрятаться. Деревья вокруг не в обхват – от силы в полобхвата, не больше. Поросль молодая. И впрямь один. Вот же дурень! И на что рассчитывал, непонятно. Сейчас начнет, чего доброго, канючить, что не по своей он воле вчера…
Как услышал парень. Не дойдя пяти шагов – не Иначе как опасаясь моей сучковатой дубины,- плюх коленками на землю и затянул жалобным голоском:
– Не повинен я, дядька Константин. Ей-ей, не повинен.
Ну правильно, как я и говорил. Только слова чуть-чуть иные, зато смысл один в один.
– Сомлел я с твоего горячего, себя не помнил. Там только,- головой куда-то за кусты мотнул,- и очухался, да и то ненадолго, сызнова в сон повело.
«Складно сказываешь,- думаю,- Хотя в этом я тебе поверить могу – и в то, что сомлел ты, и в то, что спал сладким сном. Помню, как посапывал да как губки бантиком выпятил, будто целуешь кого. Такое не сыграешь. Для такого Табаков нужен, Миронов или Ефремов, да чтоб не только талант-самородок, но и театральное училище за плечами было. А вот что ты дальше запоешь?»
– Я как утром очнулся, как узрел Посвиста в кафтане твоем, так чуть со стыда не помер. Ты к нам с добром да лаской, а они вона как. Ишь ты – они. А ты сам?
– Грех ведь это, с христианской душой так-то. Сказано в Писании, зло за зло, дак ведь зла ты нам никакого не учинил, последним поделился, хотя у самого ни коня доброго, ни серебреца, а путь в вотчины Долгоруких немалый, не один день шагать.
Славно пел малец. Так славно, что я его и обрывать не стал, решил дослушать до конца. К тому ж пока непонятно, как он будет выкручиваться дальше. Или скажет, что пришел просить прощения за всю свою честну компанию? Ну точно, коль подкрасться незаметно не получилось, так он сейчас…
– Ты уж прости их, неразумных, за ради Христа небесного. Не сами они, жисть их озлобила.- И головой в пожухлую листву бум.
Лучше бы в землю, конечно, там и удар звонче, да и чувствительнее – глядишь, немного и проникся бы. Но ничего, это от тебя все равно никуда не денется. Я тебе и звон в ушах устрою, и искры из глаз, и ломотье в пояснице. Зря ты, парень, из кустов выполз, ой зря. Но это ты поймешь чуть погодя, когда до конца поведаешь про свой стыд, про совесть, которая у тебя на самом деле отсутствует, и про все прочее. И снова я угадал.
– Вот меня совесть и заела. Одно дело – купчишки бессовестные, а иное дело – лекарь-негоциант.
Это я вчера так представился, когда рассказывал о своей профессии. Надо же, запомнил мудреное словцо. Молодец.
– Вижу, не получается у меня их усовестить. Ругаются токмо да зубы скалят, над простотой твоей потешаясь, будто и креста на груди никогда не нашивали. Вот я и решил подсобить тебе, чем могу.
Кстати, а где мой крестик? Рукой по шее провел – точно. И его сняли. Главное, было бы на что польститься, ведь дешевка дешевкой. Мне его приволок Валерка накануне отъезда. Я вообще-то такими вещами не балуюсь, да и в церковь меня на аркане не затянешь. Бог он либо есть в душе – тогда и церковь не нужна, либо нет его – тогда и она не поможет, потому как всевышний – не человек, и, сколько поклонов ему ни долби, хоть шишку на лбу набей, все равно он тебя видит насквозь, и черноту в душе тоже. Получится даже хуже – ко всем прочим грехам добавится еще и лицемерие. Да и на черта ему наши поклоны с молитвами. Ему дела нужны, поступки добрые, а там ты хоть и вовсе не крестись, все равно божий человек будешь.
Сам Валерка придерживался точно такого же мнения, если не похлеще, просто без креста в эти времена никуда, вот он и расстарался, прикупил в какой-то церковной лавке. Не золотой – самый обыкновенный, на шнурке. Расчет и сделали как раз на то, чтоб ни у кого не возникло соблазна, ан, поди ж ты, все равно сперли. И впрямь ничего святого для людей нет.
Хотя чего это меня на философию потянуло? Лучше послушаем, как парень свою игру закончит, благо, что партия уже перешла в эндшпиль, вот-вот наступит конец, а там можно пускать в ход свою корягу-дубину. Хорошо, что на ней много сучков. Вот и опробуем каждый по очереди на чьей-то спине. Но врет, мерзавец, складно. Совсем как я в институте. Ладно, треть ударов скину. Не за проснувшуюся совесть – за мастерство языка. Пусть благодарит того профессора, который мне за точно такое же словоблудие натянул на экзамене тройку.
– Хорошо, что они сызнова упились твоим тройным да удрыхли.
Все правильно. На старые дрожжи спиртику навернуть – мало не покажется. А если его наяривать, как они вчера, то есть почти без запивки, то тут и вовсе хватит родниковой воды, чтоб опять стать пьяным.
– Вот я, пока они улеглись вповалку, бегом к тебе и припустил. Ишь чего удумали, чай, крест не простой, нательный, а они мне его вместо доли предложили, да еще посмеялись. Мол, тебе, как Апостолу, одного креста на груди мало – ты беспременно два носить должон, никак не мене.
«Вон почему парень ни свет ни заря прискакал,- дошло до меня,- Доля маленькой показалась. Решил, что, если к кресту приплюсовать кальсоны, тогда в самый раз».
– Одного боялся, что не застану я тебя тута. Думаю, не должон господь попустить, чтоб ушел он уже.
Ага, далеко тут уйдешь, без порток да на босу ногу.
– Ведь ежели ушел бы – куда мне тогда? Хоть ложись да помирай.
Эк как ему мои подштанники приглянулись. Какой-то нездоровый фетишизм, да и только.
– И назад ходу нет, и вперед куда идти – не ведаю. Вовсе запутался. А крест твой я из их рук принял, токмо чтоб тебе отнести. И надевать его не стал, как они ни уговаривали. Прими, батюшка.
Смотрю, и точно – крестик мне протягивает. Вот, парень, сыграл так сыграл. За импровизацию на ходу – пять баллов тебе и… три удара дубины. Больше бить не стану, потому как ты многообещающий мастер, из которого со временем непременно вырастет большущая сволочь. Хотя что это я – уже выросла, почти до уха мне достанет, если на ноги поднимется.
Крестя, конечно, взял. С паршивой овцы… Надел его и тут же, не выдержав, сказал:
– Ты бы мне лучше штаны принес с берцами,- А сам дубину покрепче сжимаю, чтоб удобнее лупить.
Но не успел. Почуял Андрюша Первозванный, откуда ветер дует, и с воплем: «Ой, что же это я!» метнулся обратно в кусты. Я же говорю, бо-о-ольшущий мастер. На вид пацан пацаном, но уже все в наличии – и язык, и мастерство, и чувство меры (нигде не переиграл), а главное – чутье. И как это он вычислил, что именно сейчас его станут бить? Хотел было я с досады расколошматить эту корягу о близстоящий дубок, но тут из кустов вновь показался Апостол. Ошибся я насчет чутья. Не хватает ему пока чувства меры. Но ничего, сейчас я его научу.
Вот только смотрю, а у него в руках мой вещмешок, и явно не пустой. Заглядываю внутрь и точно – сверху обе фляжки, чуть ниже шмат сала и кусок хлеба.
– Мало, конечно, да они остатнее сожрали. Но я ни к чему не притрагивался, грешно без хозяйского дозволения.
Но пояснения разлюбезного Андрюхи донеслись Как из тумана, потому что мне плевать на выпитый спирт, на оставшуюся от второго каравая недоеденную горбушку и недогрызенный кусок сала со следами зубов по краям. А плевать, потому что под ними – вот уж и впрямь «счастье вдруг в тишине постучалось в двери» – лежал мой камуфляж. Правда, одна куртка, но под ней берцы и – совсем чудесно – в самом низу штаны.
Вот уж удружил так удружил, парень! Стало быть, босой поход малахольного юродивого до ближайшей деревни отменяется напрочь! Ну молодца!!!
– Это я его там выронил, когда ты мне палкой заехал,- пояснил он виновато,- Ну а как ты учал кричать, чтоб я выходил, то и вовсе служатся, вот и… Ты уж не серчай, батюшка, что я всего принесть не смог. Они твою одежу на себя напялили, а Паленый, коему порты при дележе достались, решил их опосля обрезать, велики они ему, а пока в сторонку отложил, да пианству непотребному предался. И Софрону поршни твои велики – больно могутная у тебя нога, батюшка.
Ну это он загнул насчет ноги. У меня сорок второй размер, чтоб влезал на шерстяной носок – разве ж это «могутный»? Поглядел бы он на сорок пятый – сорок шестой у современных акселератов. Хотя да, по нынешним временам и впрямь большая. А что ж это за дрянь мне туда остроносый напихал? А, нуда, носить собирался, так чтоб на ноге не болтались, вот он и…
– А уж как они уснули, я твои порты вместях с поршнями и прихватил.
– Куртка тоже велика небось? – поинтересовался я как бы между прочим, с удовольствием напяливая ее на свои продрогшие плечи.
– Кто? – поначалу не понял Апостол, но потом догадался и пояснил: – Не-е, кафтанец Серьга тебе повелел передать. Они ж не токмо тебя сонным зельем угостили, ему тоже досталось. А он, егда проснулся, такой крик поднял – мол, вовсе креста на вас, христопродавцах, нет. Разошелся нешутейно. Я, грит, от свово боярина ушел, но совесть свою с собой прихватил. Мол, думал, вы и впрямь воинники за правду людскую, ан зрю – лиходеи, а боле никто. Потому я и припозднился – те-то все удрыхли, а Тимоха все близ нашей норы сидел, думу думал. Опосля я насмелился, тихохонько выполз да бочком-бочком, а как саженей десять пробрел, он голос и подал. Грит, не таись, Апостол. Дело славное затеял, да исчо кафтанец ему снеси и передай, чтоб зла не помнил, не все людишки на Руси таковские. И назад, сказывал, чтоб я не удумал возвертаться, потому как он тоже уходит и заступиться, ежели что, будет вовсе некому. Я к нему – куда, мол? А он сказывает: «Дале пойду щастьице свое искать, до светлого Дону. Там, яко дед его сказывал, вовсе иной народец живет, так что коль не пымают по дороге, то чрез пяток годков ты-де обо мне услышишь». Так и ушел. А я вот к тебе подался,- безостановочно продолжал тарахтеть Андрюха.
«Это что же получается,- думал я, пока одевался да обувался,- Выходит, не врал парень. И впрямь он тут ни при чем. А я его палкой, и не только – еще немного, и дубиной своей добавил бы. Никак совсем перестал разбираться в людях».
– Болит? – смущенно спросил я, кивнув на его разбитую губу.
– Ништо,- улыбнулся он.- Чрез седмицу рожа как новая будет.
– Лицо,- поправил я и, видя его недоумение, добавил: – Лик. Рожи – это у них,- И посочувствовал: – Как только ты ухитрился к ним попасть? Ведь ты ж не их замеса,- А сам уже карманы проверяю.
Ух ты, мать честна. Здорово-то как. То ли Паленый в них не лазил, то ли попросту оставил все как есть. Правда, немного и было – нож да спички, но в дороге они самое то. Хорошо, что на штанах сразу четыре кармана. Как раз один из пустых определил под пакетики с лекарствами.
Сам же Апостола вполуха слушаю, как он про жизнь свою рассказывает. Вообще-то ничего особенного, наверное, если брать нынешние времена, самая что ни на есть обыденная история. Но меня, который еще позавчера сидел в электричке, а потом в автобусе и матюкался, что настоящей любительской колбасы вроде той, какую делали в советские времена, теперь не найти ни за какие деньги, этот рассказ впечатлил.
Жил хлопец в деревне Чуриловке близ Твери. Все как обычно, папа, мама, крестьянские заботы и хлопоты, периодически даже успевал бегать к местному дьячку, обучаясь грамоте и проявив к книжному делу особые способности. Еще неплохо пел на клиросе с другими певчими. Свое умение он тут же попытался продемонстрировать и мне, затянув:
– Величаем тя, пресвятая дево, и чтимо святых твоих родителев, и всеславно славим рождество твое-э-э…- но был бесцеремонно мною оборван, хотя голос и впрямь хороший.
Я не специалист, но вроде бы поющих в таких высоких тональностях именуют тенорами. Предметом особой гордости Апостола было исполнение им обязанностей служки по воскресеньям, на особо торжественных церковных мероприятиях.
Всю жизнь в одночасье перевернул бандитский налет на их деревню. К сожалению, это была не обычная шайка грабителей – те бы так не зверствовали. Говоря современным языком, это было законное вооруженное бандформирование. Если же попроще – опричное войско государя всея Руси Иоанна Васильевича, который организовал поход на Новгород с целью покарать за готовящуюся измену. К сожалению, Тверь лежала на его пути…
Случилось это всего несколько месяцев назад. В одночасье заполыхали избы, кстати, заодно с церковью, для которой никто не собирался делать исключения, мужиков, стариков, детей убивали походя, рубя прямо на улице, женщин насиловали, не особо разбирая, кто перед ними – двадцатипятилетняя баба в соку или десятилетняя несформировавшаяся девчонка.
Тогда Апостол уцелел чудом. Кинувшись на защиту матери, он получил хорошую зуботычину, в падении ударился об угол дома и потерял сознание, а когда пришел в себя, все было кончено. В одночасье потеряв отца и мать, парень побрел куда глаза глядят. А время-то холодное, ну и голодное тоже – и намерзся, и набедовался, скитаясь по дорогам, пока случайно не встретился с бандой Посвиста.
Решив по своей наивности, что они не просто тати, но славные борцы за счастье трудового люда с проклятыми угнетателями-опричниками, он и остался у них, готовясь к последнему и решительному бою с личной гвардией царя. Потому-то он и интересовался, не принадлежу ли я случайно к «адову племени кромешников». Наслушавшись же разговоров своих напарничков, начал понимать, что к чему, и, если бы меня не было, все равно бы он от них потом ушел. Вот только не исключено, что при этом с запачканными руками. Пускай не убийством, но участием в грабеже – точно.
Так за разговорами отмахали мы километра три, а то и четыре, пока я наконец не спохватился. Перебивать было неловко, ну хотя бы из простой благодарности за возвращенные штаны и берцы, а как только он закончил свою повесть, я как бы между прочим полюбопытствовал:
– А ты сейчас, собственно, куда направляешься? Нам что, по пути?
И встал как вкопанный от простодушного ответа Апостола:
– Дык рази ж ты меня не взял с собой, дядька Константин?
Вот уж ответил так ответил. Хоть стой, хоть падай от такого ответа. Выходит, он решил, что я его принял в свою команду. То-то он заливался соловьем, рассказывая про свои невзгоды.
– Нет,- говорю,- Не было у нас с тобой такого уговора.
– А мне помстилось…
– Когда мстится, креститься надо,- назидательно произнес я и пояснил: – Путь у меня впереди тяжелый. Сам не знаю, что есть буду и где следующую ночь спать придется – то ли в чистом поле, то ли под лесной корягой.
– Под корягой лучшее,- тихонько посоветовал Андрюха.- Не дует. Опять же костерок запалить можно.
И стоит по-прежнему, не уходит. Ну что мне с ним делать? Нет, чисто по-человечески я его понять могу. К бармалеям ему возвращаться не с руки – они его за штаны с берцами попросту удавят, а путешествовать в одиночку – страшно. Он же дальше своей Чуриловки, в которой прожил всю жизнь, носу не казал. Батяня хоть и плотничал, регулярно уходя с артелью, зато маманя – краса неописуемая, которую в деревне все звали Лебедкой,- все время рядышком. Живи да радуйся. А тут перед ним внезапно открылся целый мир – огромный, безбрежный и… страшный. Конечно, его жуть взяла.
Он и к разбойникам-то примкнул, потому что его Паленый ласковыми словами улестил, да еще соблазнил тем, что они-то как раз и есть борцы с насилием и угнетателями. Ну вроде щенка несмышленого – свистнули ему пару раз, и все, готово дело, будет рядом идти и ластиться, пока увесистого пинка не получит. А если и получит, то все одно – встанет на дороге и станет смотреть тебе вслед. Долго-долго. А в тоскливом взгляде немой вопрос: «За что ты так со мной? Я ж тебя в хозяева выбрал, а ты?..»
Только я ведь ему не свистел. Вон даже палкой огрел сгоряча. И брать его с собой мне не с руки. Не тот случай. Мы ж в ответе за тех, кого приручили. Даже за тварь бессловесную в ответе, а тут человек. Я через месяц-два найду свою ненаглядную княжну, заберу ее с собой и сделаю ручкой вежливое адью диким нравам, самодуру-царю и вообще всему шестнадцатому веку, а он как же? И туда со мной? Это я запросто, вот только что-то мне в душе подсказывало, что Серая дыра хоть и не Боливар, но троих не потянет. Ни в какую. Она и с двоими-то может забуксовать, пойди пойми ее, загадочную. Может, у нее, как в лифте, весовой допуск. Да и есть ли здесь вообще эта пещера, а если есть – функционирует ли в ней эта дыра, вот в чем вопрос.
К тому же мне и по дороге грозит столько всяких опасностей – не сосчитать. Так к чему хорошего парня подвергать риску? Он мне добро, а я его вместо «спасибо» суну под танки, так получается? Нет уж. Может, у меня и много недостатков, но неблагодарной свиньей быть не доводилось.
Да и не мастак я командовать. С души воротит. Впервые я это понял еще в училище, когда назначили командиром отделения. И ведь получалось вроде, и курсанты с грехом пополам слушались, но – не мое. Через месяц сам подошел к курсовому офицеру, чтобы сняли. Не хочу я нести ответственность за других, вот и все. Если взять по большому счету, то я и не женился так долго в какой-то мере из-за этого – тоже ответственность, и немалая. А уж брать практически незнакомого парня под свою опеку – дудки! Не желаю и баста!
Вот только как ему об этом сказать? Какими словами растолковать, чтобы точно понял? Или попроще поступить? Словом злым ожечь, как щенка пинком. Мол, как там тебя, если по матери – Лебедушкин, Лебяжьев, Лебедев – словом, пошел вон, холоп. Это можно. Даже нужно, потому что гораздо лучше сразу, пока не привязался к тебе окончательно.
Ну постоит с полчаса, обиженно глядя вслед, а там, глядишь, и выкинет меня из головы. Как щенок. И уже наперед вижу, как оно все получится. Ничего страшного. Стерпит. Даже губы его шевелящиеся вижу, и слова тихие донеслись: «Господь тебе судья».
Но тут как ожгло меня что-то. У щенка-то хоть выбор есть – прохожих на дороге много, не тот подберет, так другой попадется. Пусть с собой не позовет, но хоть поесть вынесет, а этому гаврику и впрямь деваться некуда, да еще с его характером.
Это ведь он решил, что его прозвали Апостолом из-за крестильного имени, а на самом деле все не так. Не знаю уж, на самом ли деле Андрей Первозванный крестил Русь, как это рассказывается в церковных легендах, да и жил ли он вообще на белом свете – напридумывать можно что угодно, я сам писака-журналюга. Мы для красного словца такое завернуть можем – о-го-го. Но дело не в том. Просто если он был, то непременно походил характером на вот этого нескладного Андрюху, точно вам говорю. И незлобивостью, и честностью, и добротой, и прочим.
Да что говорить – достаточно лишь посмотреть, как он робко переминается с ноги на ногу. Ведь чует, шельмец, что судьба его решается, а глаз на меня все равно не поднимает. Из деликатности. Не хочет, чтоб я в них просьбу прочитал, не позволяет себе вмешаться в мою свободу выбора. Не понимает, балбес, что мне от этого еще тяжелее. Или наоборот – слишком много понимает, оттого и не смотрит? Не знаю.
Словом, сказал я все-таки ту фразу: «Шел бы ты лучше один, дурак». Вот только не ему – себе. А ему попроще выдал:
– Пошли уж, горе луковое, сын Лебедев.
Иду и ругаю себя на чем свет стоит. Вот почему так – умом все понимаю: и как надо поступить, и что надо сделать,- а едва дойдет до поступков, так вмешивается сердце и выдаст подчас такое – хоть стой, хоть падай. Главное, выкручиваться потом из того, что оно, неразумное, настряпает, все равно приходится голове, но как только понадобится принять следующее решение, оно вновь тут как тут. Иной раз сидишь, пытаясь вылезти из очередной заварушки, и думаешь: «И когда оно перестанет ко мне лезть со своими советами?! Наступит ли вообще этот светлый час в моей жизни?!» А как вылезу из передряги, так сразу мысли начинают течь в обратную сторону: «Не дай бог, чтоб он наступил!»
Вот и сейчас. Ведь не хотел же я его брать, нипочем не хотел. А что, в конце концов, вышло? Вон он, орел, семенит по правую руку от меня, лаптями грязь месит. Одежонка худая, да и не греет совсем, ишь как нос покраснел, а все нипочем – то и дело на меня поглядывает да улыбается. Одно слово – Апостол, хотя правильнее было бы его назвать – Обуза. Теперь вот хлопочи, заботься о нем.
Одного не пойму – отчего у меня на душе так светло, что аж петь хочется? От дури, не иначе. Воистину не зря кто-то там сказал: «Блаженны нищие духом». Не знаю насчет царствия небесного, кое «их есть», но забот земных у меня теперь точно увеличилось, и хорошо, если только удвоилось.
Оп-па, ну так и есть. Что называется, накаркал. Увяз у Андрюхи правый лапоть в колее, да так там и остался. Никак оборы сгнили, вот и порвались. А ведь это только начало. Можно сказать, даже не цветочки еще, так, легкий аромат, не больше.
Балда ты, Костя, вот что я тебе скажу. Как есть балда!
И прекрати, в конце концов, улыбаться, глядя на этого парня! Смотреть противно!

Глава 7

ПОЛНАЯ МИСКА СЧАСТЬЯ

Даже от апостолов бывает практическая польза. Именно такой вывод я сделал, когда мы остановились в первой попавшейся на пути деревне под названием Кузнечиха. Поначалу для меня было загадкой, за каким лядом первый из поселенцев осел именно здесь, рядом с болотом, от которого несло уже сейчас, несмотря на относительно низкую температуру воздуха. Потом выяснилось, что ларчик просто открывался. Потому и обосновался, что рядом болото, а в том болоте железная руда. Очень уж удобно ее добывать и обрабатывать, если неподалеку твой домишко вместе с кузней. Отсюда и расположение деревни, или, как поправил меня Апостол, селища, потому как здесь была даже церковь. Домишки обхватывали болото как бы полукругом, осаждая его и получая ежегодную дань рудой. Правда, не бесплатно. Редкое лето там не тонули люди, так что цена была высокая. А куда деваться?
В этом сельце я и тормознулся. Думал, на денек, а получилось. .. С одним только Андрюхой провозился целую неделю. Может, по Иудее и позволялось бродить без каких бы то ни было документов, причем всем кому ни попадя, а на Руси с этим строго.
По категориям, разумеется. Если ты князь, боярин, окольничий или даже захудалый боярский сын – тебя и останавливать никто не станет. Да и к купцам тоже особо не пристают. Зато крестьянину или ремесленнику в одиночку пускаться в путешествие рискованно. Сразу вопрос, как в знаменитой кинокомедии: «Чьих холоп будешь?» Мол, назови, родной, своего хозяина, а если его вотчина или поместье расположено хотя бы за сотню верст, то сразу зададут и другой вопросец: «А какого лешего ты здесь делаешь?»
Ну а дальше двояко – смотря каким тоном врать. Если очень уверенно и нагло, можешь проскочить – тут все зависит от въедливости вопрошающего. Если же дашь слабину, немедленно окажешься в Разбойной избе. Не в самой, конечно, та в Москве, а, так сказать, в одном из ее местных филиалов. Хотя хрен редьки не слаще, вы уж мне поверьте, как знающему человеку.
Однако обо всем по порядку. Сам я, благодаря все тому же Валерке, был на особом счету. Версия, которую он для меня разработал, казалась неуязвимой во всех отношениях.
– Ты у нас будешь третьим сыном благородного синьора Монтекки из славного города Рима,- заявил он, коварно усмехаясь.
– Почему Монтекки? – задал я глупый вопрос.
– Потому что ты Ромео,- отрезал он,- Третий – потому что первому передают наследство, а второму – сутану. Остальным достается лишь усеченный титул и оплата образования. Ну а Рим – есть у меня кое-какое описание его построек, так что, если дойдет до расспросов, в грязь лицом не ударишь.
– Я ж по-итальянски ни в зуб ногой,- вздохнул я.
– Ты вообще ни по-каковски не шпрехаешь,- вздохнул Валерка.- А потому биография твоя будет суровая, насыщенная героическими буднями и путешествиями. Судьба-индейка носила тебя всюду, прямо как товарища Сухова, хотя преимущественно ты проживал в… Новом Свете у индейцев племени могикан, где тебя почти усыновил вождь Чингачгук Большой Змей. Ты Фенимора Купера читал? – Он грозно воззрился на меня.
– А то! – гордо откликнулся я.
– Вот и славно, впросак не попадешь. Попросят сказать что-то на ихнем, выдашь что угодно, все равно никто не поймет.
– Может, не стоит так далеко? – робко осведомился я.- Да и как я туда из Италии?
– Стоит! – отрезал он, продолжая величественно размахивать рукой, отдавшись во власть своей буйной фантазии и неудержимо вещая о моих приключениях,- Только там тебе и место… по причине твоей тупости к иностранным языкам. А попал ты туда случайно. Желая уберечь вас, отец отправил тебя с матерью в Испанию к дальнему родичу… Дон Кихоту Ламанчскому, но корабль попал в бурю, и вас вместе с остатками экипажа выбросило…
– А если на Руси попадется грамотей, который уже читал книжку про Дон Кихота? – перебил я.
– Отпадает! – отрезал Валерка,- Она появилась только в начале следующего века, так что ее не читали даже в самой Испании. Далее, став купцом, ты успел побывать и в других местах, включая Африку, а также недолгое пребывание в Ирландии, Исландии – это чтоб земляки не попались,- ну и поездки в другие места. Например, в Испанию, Германию, а еще Англию, но очень короткие, потому что как раз англичан на Руси хватает, равно как и фламандцев. Так, куда еще? – задумался он.
– Так, может, я вообще в этой Англии никогда не бывал? – с тоской поинтересовался я,- Вычислят ведь. Я ж по-ихнему только «здрасте» да «до свидания». Со школы еще что-то помнил, но сколько лет прошло…
– Потому и говорю – вояжи, то бишь командировки. Привез товар, свалил его оптом, купил другой, и только тебя и видели. А нужно это для дополнительной версии на самый крайний случай. Есть у меня кой-какая идейка, хотя и рискованная.
– А что за крайний случай?
– А вот как поймешь, что край тебе случился, значит, это он самый и есть,- невразумительно пояснил он.
– Так ведь мне прямой резон первым делом вернуться обратно в Италию, к папочке,- возразил я.
– Папа у тебя к тому времени… помер,- скорбно выдохнул Валерка и, помолчав, еще более грустным тоном добавил: – Мама скончалась еще раньше, после чего ты и покинул могикан, пробираясь к цивилизованным местам.- И всхлипнул от умиления.
Явно издевался, зараза.
– А Дон Кихот? – уныло поинтересовался я, удрученный обилием покойников.
– По обстановке,- многозначительно отметил он,- Скорее всего, что жив, но в Испании ты был гоним за православную веру, а потому он отправит тебя от греха подальше, снабдив рекомендательными письмами, в том числе к родне своей жены, по происхождению англичанки. Зовут ее… Элизабет Тейлор. Это тоже нужно для крайнего случая,- сразу пояснил он.
В Кузнечихе моя версия поначалу прошла на «ура». Русский народ всегда был жалостливым и отзывчивым на чужие несчастья, а когда их столько, сколько у меня, то сострадание становится безмерным. Ну как не пожалеть человека, который, во-первых, имел несчастье родиться не на Руси, а черт знает где, на каких-то задворках цивилизации, именуемых Римом. Во-вторых, всю жизнь скитался по чужбинам, а в-третьих, был гоним за православную веру. Да вдобавок еще и ограбили местные тати, причем дважды, лишив несчастного купца всего товара и чуть ли не всех денег. Ну как тут не проникнуться сочувствием и состраданием?
С Апостолом похуже. Крутил-вертел и так и эдак, но лучшего варианта, чем оформить парня к себе слугой не получалось. Но слуга по найму может быть там, в Европах, а здесь только холоп. В лучшем случае – закуп, то есть временно, пока не отдаст долг, в худшем – надо оформлять кабальную запись. Это уже навечно.
Простодушный Андрюха, свято мне веря – и шо он в меня такой влюбленный, как говаривал небезызвестный Попандопуло,- был готов на любой вариант, но я ограничился закупом. Пришлось слазить в потайное место и выудить десяток серебряных монет, которые после тщательного взвешивания приравняли к четырем рублям с полтиной.
После оформления документа простодушный Апостол их мне вернул, и я тут же приступил к его, а заодно и к своему переодеванию, благо что село считалось зажиточным и следующие через эти места купчишки нет-нет да и делали небольшой крюк, особенно по весне, когда приходила пора забирать выкованный за зиму железный товар.
Вообще-то одежда на Руси не из дешевых, это вы уж поверьте мне. Если бы я покупал у купцов все необходимое – не хватило бы. Но мне повезло. Нашлось у одной доброй вдовы оставшееся от мужа бельишко, которое я купил для Андрюхи. У нее же приобрел и две верхницы, то есть обычные рубахи. Андрюхину синий затейливый узор украшал лишь у ворота, а мне досталась понаряднее. Неведомая мастерица щедро накидала огненно-красных цветов и на плечах, и внизу, на подоле, который болтался где-то на уровне моих тощих коленок. У нее же приобрел и двое портов, то есть штанов.
А потом подкатил купчишка, у которого я прикупил пару самых задрипанных кафтанов – не до жиру. Можно сказать, повезло. Дело в том, что на Руси в эту пору купить приличную одежду, чтобы примерно соответствовать уровню купца средней руки, практически невозможно. Нет ее в продаже. Разве что поношенная. О более богатых нарядах вообще молчу – только ателье индпошива, то бишь на заказ у портного. Потому и говорю, что повезло. К тому же я ухитрился выбрать и себе и Андрюхе с зепами, то бишь с карманами.
Что до всего остального, включая ферязь, то тут надо откладывать деньгу и ожидать, когда случай забросит в город покрупнее – в ту же Тверь, Псков, на худой конец – Старицу. А как их откладывать, если Апостолу уже сейчас нужны добротные юфтевые сапоги, и нам обоим не мешало бы приобрести по паре, а лучше по две диковинных чулок без пяток и по матерчатому синему – красные почему-то были дороже – кушаку. И я решил послать к шутам эту ферязь, необходимость покупки которой маячила лишь в отдаленной перспективе, а в первую очередь решить насущные проблемы. Да и не перед кем мне пока щеголять в средневековом смокинге, так что обойдемся.
Однако чудак Андрюха, как я его стал называть с первого дня, сменив заглавную букву в имени – так привычнее, решил, что я, отказавшись от надежды на покупку ферязи, совершил немыслимое самопожертвование, после чего его влюбленность перешла в какое-то слепое безрассудное обожание, временами начинающее раздражать. Нет, это хорошо, когда на тебя смотрят с диким восторгом в синих очах, а слушают раскрыв рот, воспринимая каждое слово за истину в последней инстанции. Это очень приятно и льстит самолюбию, но только если длится день или два. Пускай три. На четвертый мне очень захотелось сказать что-то типа: «Закрой рот, я уже все сказал».
Пришлось пойти на хитрость и отправить его на разведку, тем более что, несмотря на свое простодушие, Апостол оказался гораздо практичнее, чем я думал вначале, и покупка нехитрой деревенской снеди на те гроши, которые у нас оставались после приобретения обновок, полностью легла на его неширокие плечи, а я…
«Что толку быть человеком, если не понимаешь человечьей речи ?» – сказал себе Маугли и почти не выходил за деревенские ворота. Так он был занят, изучая повадки и обычаи людей.
Это ведь я для вас изложил в доступной форме бандитскую речь. На самом деле – поверьте бывалому человеку – понимал я все с пятое на десятое, больше догадываясь о сказанном по смыслу. Дословно же я мог перевести далеко не любую фразу. Не знаю, такие ли беды испытывал бы итальянец, попав к предкам-римлянам, или француз, оказавшийся у своих пращуров-франков, но со мной, в доску русским, происходило именно это. А если у собеседника вдобавок ко всему была нечетко поставлена дикция – и вовсе пиши пропало. Вот такой языковой барьер воздвигли передо мной мои прапрапра… И то, что я выучил за несколько дней пребывания у Валерки, помогало далеко не всегда.
К тому же необходимо было двигаться дальше – а как? Подоспевшее наконец-то солнышко разом превратило все так называемые дороги в непролазный густой кисель, и выходить пешим ходом на поиски пещеры представлялось нереальным – нужен был конь, даже два. О четырех – два заводных, в запасе,- я и не мечтал. Конь – это деньги, и хорошие деньги. Конечно, те лошадки, что имелись у селян, для путешествия по дорогам приспособлены не были, но даже они чего-то стоили, пускай и дешевле.
Вот тут-то Андрюха и пригодился. Старательно торгуясь, он постепенно успел распустить слух, что я не просто иноземный купец, но еще и непревзойденный лекарь, причем очень честный. Если видит, что болезнь ему не по зубам, так он за лечбу не берется вовсе, а уж коли взялся – непременно одолеет.
Кроме того, я и сам не сидел сиднем. Каждое утро я покидал убогую избушку, в которой нас разместили – все равно она пустовала после скоропостижной смерти старого бобыля,- и шел «в народ» поглядеть на уровень кузнечного дела, в которое мне надлежало внести определенные усовершенствования за некую мзду.
Вежливого чужеземца, который никогда не забывал поздороваться и пожелать «бог в помощь», местный народец не шугал и секретов своих особо не скрывал. Да и не было их, секретов-то. Тем не менее я решительно не представлял, какие новшества тут можно внести. Это только на слух моя специальность здорово звучит – инженер-металлург. Вроде бы самое то по нынешним временам, а если разобраться – дудки. Специфика металлургического факультета – выплавка чугуна и стали, литейное производство и прочее – хороша лишь при условии, если имеется соответствующая база. Это во-первых. А во-вторых, нет в этой Кузнечихе литейного дела. Нет и никогда не было. Без надобности оно местным кузнецам. Им и с ковкой работы выше крыши, а тут я еще с новшествами. Зачем они им? От добра добра не ищут. А ковка – это совсем иное, тут я никто и звать меня никак. Попробовал я было заикнуться насчет литья, но куда там – и слушать не стали. Оно и понятно.
С больными, которых я принимал после полудня, тоже все пошло сикось-накось. Нет, они были, и я их лечил – от головной боли давал выпить анальгин, от жара – аспирин, не забывая всякий раз читать молитву перед иконами, чтоб не сочли за колдуна, но вот оплата… Селяне – не купцы, так что отделывались немудреной снедью, и только, а потребуй денег – не придут вовсе. Да и не умею я требовать, честно говоря.
Словом, мечты о двух конях так и оставались мечтами. Хорошо хоть, что постепенно удалось слегка припасти в дорогу еды – подсушить сухариков, подвесить над потолком три кусмана сала и отложить в отдельный мешочек две жмени серой крупной соли. Негусто, конечно, но тут уж ничего не поделаешь.
Впрочем, если бы не Андрюха, который тоже вносил свою лепту в сбор припасов на дорогу, не собрали бы и этого. Апостол оказался докой что в плотницком, что в столярном деле, поднабравшись от отца мастерства. Правда, он тоже не умел требовать за свою работу достойного вознаграждения, но как-то так выходило, что платили ему за труды, почти как мне за лечбу.
Если и впрямь судьба сделает финт ушами и поможет мне переправиться обратно, парень с его руками не пропадет. Надо будет только помочь ему на первых порах с оформлением бумажек и налаживанием производства, и быть Апостолу шефом какого-нибудь предприятия по изготовлению мебели по индивидуальным заказам. Назовет он его «Русь святая», «Терем-теремок» или «Папа Карло» и станет жить припеваючи.
Хотя нет. Вряд ли. Нет у него жесткой волчьей хватки, таланта выжимать соки из рабочих, платить им за труд гроши и умения выбрать нужный момент, чтобы безжалостно перегрызть глотку конкуренту, без чего в бизнесе никуда. Не сможет он ни обжулить работников, ни объегорить заказчиков, так что, скорее всего, быть ему обычным наемным работником, и выше ведущего специалиста в том же «Тереме-теремке» или в «Папе Карло» не подняться – слишком порядочный, честный и мягкий.
Это ведь только в сказке Буратино одерживает верх, да и то достаточно вспомнить, в какой нищете жил сам папа Карло и его друг Джузеппе – между прочим, столяр. И сразу ясно -в жизни процветают Карабасы-Барабасы и их кореша Дуремары – торговцы пиявками, которые не пропадут и без золотого ключика. Ну и ладно. Главное, что Андрюха тоже не пропадет.
Вот так я философствовал на досуге, вместо того чтобы бежать из этих мест, причем как можно быстрее и как можно дальше, невзирая на бездорожье и безлошадье. Но кто же мог подумать, что очередная вылазка банды Посвиста закончится для них сокрушительной катастрофой? Может быть, не случись побега Андрюхи, да еще с частью добычи, а также ухода из шайки Серьги, Паленый повнимательнее присмотрелся бы к небольшому, в три телеги, обозу, медленно катящему по проселочной дороге. Но он был зол, голова болела, и беглый монах углядел лишь чрезвычайно богатое одеяние купца, едущего впереди, а также гору товаров.
На самом деле обоз являлся не чем иным, как умелой подставой. Семь стрельцов при полном вооружении в ожидании лихих людей до поры до времени тихо полеживали между пустыми коробами и сундуками, надежно укрытые рогожей. Еще трое – десятник и два молодых парня – изображали беззаботного хозяина и его приказчиков.
Словом, на следующее утро двое стрельцов, бодро насвистывая, уже катили обратно на одной из телег, на дне которой валялся израненный связанный Посвист. Ловкий остроносый сумел удрать, а беглому монаху Паленому всадили в грудь сразу два заряда из пищалей. Теперь его мертвая голова на каждом ухабе с упреком тыкалась в живот и в спину Посвиста, хотя попрекать на самом деле он мог только сам себя.
Подьячий Митрошка Рябой, посланный в эти места месяц назад, сдержанно радовался. Шайка Посвиста была уже пятой из ликвидированных, а сам тать – третьим главарем, которого он мог отправить в столицу в качестве живого доказательства своих неустанных трудов на этом поприще, но вначале…
Первым делом его внимание привлекла весьма странная одежда Посвиста. Кожушок, крытый сукном? Не похож, меха не видно. Кафтан? Покрой не тот. Про ферязь или армяк и говорить не стоит – по одной длине ясно, что не они. Опять же вроде бы почти новый, но красильщики, чье суконце ушло на эту одежку, явные лодыри – вона как краска после первой же стирки пошла. Вся ткань пятнами – где бурое, где зеленоватое, где желтизна проглядывает.
Исходя из всего подмеченного, Митрошка сделал несколько мудрых выводов. Во-первых, одежа эта была снята с плеч не с простого купца, а с иноземного, во-вторых, был этот купчишка так себе, средней руки, потому как, погнавшись за дешевизной, покрыл свою загадочную одежонку плохо выкрашенным сукном, а в-третьих, произошло это совсем недавно, потому как одежа почти новехонькая. И что это за кафтан такой? С одной стороны, ежели глядючи на длину, больше всего похожий на угорский али на ляшский – такой же куцый. С другой – те с боков ужаты, а тута эвон как широко. Словом, и тут загадка.
Все вместе взятое означало, что остальной заморский товар продать нечистым на руку кружальщикам али иному скупщику тати не успели, а потому, ежели умеючи допросить оного Посвиста, то он выложит все как на духу, и государева казна сразу обогатится на некое количество рублевиков, составляющее… половину стоимости товара. Вторая половина по справедливости уходила в Митрошкино пользование. А как же иначе? Должен же и у него быть какой-то интерес, чтобы азарт охоты на лихих людей не убавлялся и впредь. Конечно, дело опасное. За посулыв суде в случае дознания взыскивали втрое, да к тому же еще и пеню, которую указывал сам государь. И оправдаться тем, что товар купца это вовсе не посул, не получится. Вон она, грамотка, в ларце, которую вручили подьячему перед отъездом.
«Лета 7078, генваря в 4, память Митрофану сыну Евсееву. Ехати ему в Старицу и в Старицкий уезд, а приехав, поимати всех татей шатучих, от коих торговому люду вельми тягостно… Да поиманых сковав, привезти на Москву к дьякам Дружине Володимерову да к Ивану к Михайлову в Разбойную избу…» Заканчивалась же она сурово: «А учнет Митрофан обыскивати не прямо, да посулы и поминки имати, и ему от государя быти в великой опале и в казни».
Вот так вот. Но бог не выдаст, свинья не съест. К тому же навряд ли живы те купчишки, коих пощипал сей тать. Такие как Посвист, судя по его даже тут налитым жгучей ненавистью глазам, в живых купцов не оставляют. Получается, некому жаловаться на подьячего.
Но даже если случайно бедолага-купец вдруг и выживет, то о возврате ему хотя бы части добра не могло быть и речи. На этот счет у Митрошки имелось тайное распоряжение Григория Шапкина, потому как окаянные и неразумные ливонцы под руку милостивого батюшки-царя идти упорно не хотели, война с ними превратилась в затяжную и каждый год требовала все больше и больше серебра. А где его взять, коли казна давно пустым-пустехонька. К тому же именно в этом конкретном случае купчишка беспременно почил мученической смертью, иначе уже давно бы стучался в ворота его терема и на ломаном русском языке умолял бы найти лиходеев.
Однако чернобородый тать оказался на диво упорен. Первую виску на дыбе – из простых – он вообще выдержал молодцом, не сознаваясь ни в чем. Пришлось сделать часовой передых, а вернувшись после трапезы, учинить злодею вторую виску, но уже «с дитем», причем сразу с трехгодовалым. Роль дитяти исполняло привязанное к ногам пытаемого увесистое трехпудовое бревно. Такое на языке катов и называлось трехгодовалым.
Тут-то Посвист и заговорил. Правда, половина слов была не по делу, да и то, что касалось купца, выложил далеко не все. Дескать, был этот купчина не с обозом, а один, и даже не на телеге или коне, а пеший. За плечами имел малую суму, да и в той чуток одежи и снедь. Серебреца же у него сыскали всего три кругляша-ефимка2.
Митрошка задумчиво подбросил на руке единственный доставшийся ему и весьма диковинный – таких он еще не видывал – кругляшок, сделал вывод, что стрельцы обнаглели, прикарманив две трети изъятого, после чего со вздохом сожаления – себе же хуже тать делает, все равно дознаюсь, как на самом деле было,- бросил дюжему кату:
– Пущай ишшо дите побаюкает.
Палач понимающе кивнул и осклабился. Пока подьячий неспешно потягивал из кружки горячий медовый сбитень, Посвист, весь в крови, собственных соплях и блевотине, «баюкал дите», колыхаясь вверх-вниз на хитроумно сделанных противовесах с привязанным к ногам бревном.
– Ну ладно. Кажись, «дите уснуло»,- остановил своего помощника подьячий и с упреком покачал головой, показывая детине на потерявшего сознание Посвиста,- Не уследил ты, Павлушка. Глякось, «нянька» тоже сомлела. Давай-ка передых устроим, чай, и мы с тобой не железные. Тока ты вначале ручонки-то ему вправь на место да дай водицы студеной испить.
Кругляшок все никак не давал покоя Митрошке. Он крутил его в руках и так и эдак, размышляя, с каких пор и при каком таком иноземном дворе наловчились выпускать столь славную монету, совершенно идеальную в окружности. Сколь уж их прошло чрез руки подьячего, а такой и он не встречал. Опять же и бока у нее – диво дивное – все в мелких рубчиках. Мудро измыслили иноземцы, ой мудро. Такую и захочешь обрезать, так ведь сразу станет приметно. Даже любой неграмотный смерд и тот враз определит попорченную.
Смущал и ее вес – уж больно тяжела. Такая, пожалуй, потянет поболе ефимка, если только… Он еще раз задумчиво взвесил ее в руке, после чего не поленился и направился к купцам. К своим не пошел, подавшись к единственному из иноземцев – Ицхаку бен Иосифу.
– Как мыслишь? – спросил он купца,- Две таких стоят угорского червонного?
– Стоят, – уверенно ответил тот, повертев монету в руках и даже не потрудившись ее взвесить, – Я бы и два червонных отдал за три этих.
– А откель сей ефимок? – полюбопытствовал Митрошка, но купец лишь сокрушенно развел руками, заметив, что ранее он и сам таких никогда не встречал, разве что… Тут торговец немного замялся, но после некоторого замешательства твердо заявил, что нет, не видывал он ее в иных странах.
«Молодой»,- раздосадовано подумал подьячий и двинулся к своим, отыскивая тех, что постарше. Но и у них вразумительного ответа так и не получил.
Загрустив, он вернулся к себе на подворье, некоторое время еще разглядывал загадочный кругляшок, после чего, так и не придя ни к какому выводу, помолясь, отправился спать и всю ночь видел один и тот же загадочный сон – будто завелась в диковинном кафтане Посвиста, который подьячий в первый же день приспособил себе вместо попавошника, некая мышь. И шуршит себе, и шуршит под Митрошкиным седалищем, все никак не угомонится. А когда он встал поутру помолиться на образа, чтоб господь вразумил заблудшую душу грешника Посвиста и заставил его раскаяться, да без утайки поведать обо всех прочих злодеяниях, тут-то его осенило. А ведь сон не иначе как вещий. И впрямь шуршало что-то под его задницей, когда он пил сбитень. Да и раньше тоже шуршало. И выходило, что…
Через несколько минут тонкая пачка вдвое сложенных белых листов уже была в руках подьячего, который со всем тщанием погрузился в их детальное изучение. Первым делом оценил бумагу. Ох хороша. Гладкая да белая, как бочок у сенной девки Матрены. С желтоватыми да шероховатыми листами, которые имелись для опросных дел, никакого сравнения. Ну все равно что ту же Матрену сравнить с рыхлым боком дебелой поварихи Капки. Нет, он, конечно, попользовался и ею – негоже пропадать впустую таким телесам,- но сорок годков не двадцать. Так и тут.
Теперь другое. Не писано тут – пропечатано. Это понимать надо. Выходит, славно кто-то дело поставил, на широкую ногу, деньгу не жалеючи. Опять же буквицы родные. Хоть и мелкие, а прочесть можно, не то что молитвенники у латинщиков, где ничего не поймешь. Так что ж выходит, на Москве такое изладили? Не должны.
Дьяк Ивашка Федоров ныне далече, да и помощник его Петрак Мстиславец тож ушел вместе с ним, потому там все давно остановилось. Да и сам Митрошка всего ничего как покинул Третий Рим – даже если там и сыскался умелец, все одно – не смог бы он за столь короткое время заново изладить сгоревший Печатный двор. К тому ж видел подьячий «Апостол» Ивашки. Никакого сходства. Это Матрену даже не с Капкой сравнивать, а с какой-нибудь беззубой девяностогодовалой бабкой. Выходит, иноземная работа.
На ум сразу всплыл государев изменщик, князь Курбский. Митрошка наморщил лоб, припоминая. Вроде бы что-то слыхал он о том, будто беглый князь охоч до печатного дела. Ежели он стакнулся с дьяком Ивашкой, тогда… Хотя нет, вроде бы тот после ухода на Литву живет у гетмана Ходкевича. Или нет? Подумал, потерзал в руках бороденку жиденькую – нет, не идет на ум, где сейчас обретается беглый дьяк. Все ж таки его дело – тати шатучие, а не воры, вот и не запомнилось, а зря.
Ладно, зайдем с другого боку да поглядим, об чем там прописано. Грамоту Митрошка ведал, но такую тоже видел впервые, потому значение некоторых слов постигал больше по смыслу, но попадались и вовсе незнакомые – их он пропускал. С трудом, вспотев от небывалого умственного напряжения, он добрался до конца первой страницы, после чего жадно отхлебнул уже остывшего сбитня, даже не замечая его вкуса, и принялся нервно прохаживаться по небольшой светлице с маленькими подслеповатыми слюдяными оконцами, унимая охватившее его возбуждение.
Уже одна-единственная страничка, где повествовалось о многих видных боярах, включая бывших царевых сродников – как бояр Захарьиных-Юрьевых, так и черкесских княжат, для понимающего человека говорила о многом.
Неведомый автор не просто занимался перечислением – он давал краткую характеристику каждому из них, включая сильные и слабые стороны, четко и лаконично перечислял достоинства и недостатки.
«А для чего? – спросил себя подьячий и тут же ответил: – Знамо для чего. Чтоб через них подлезть поближе к государю, в милость к нему войти. И все? Нет, должно быть что-то еще».
Возбуждение нарастало все больше и больше. Митрошка уже не ходил – летал по светлице, затем коршуном метнулся к столу, схватил другую страницу и принялся лихорадочно читать. Он уже не пытался понять смысл каждого слова – не до того. Главное, ухватить общую суть. Одолев третью страничку, он с облегчением откинулся на лавке – теперь он знал все или почти все. Непонятная картинка, словно изрезанный на мелкие кусочки фряжский лист3, теперь сложилась воедино, и он даже содрогнулся при виде того страшного, что измыслили неведомые вороги.
Ведь что получалось. Несет иноземец, вооруженный знанием всех слабостей бояр и князей, с собой ядовитые «золотые яблочки», о которых сдуру поведал татю Посвисту. Хотя нет, почему сдуру. Просто у злодея развязался язык. Непривычен он оказался к горячему вину, вот и…
Татя сей злодей вопрошает о князьях Долгоруких. Дескать, к ним он путь держит. Попутно задает глупые вопросы – какое сейчас по счету лето от Сотворения мира и прочее. Но глупыми назвать их можно только на первый взгляд. Митрошка и сам использовал такой способ при опросах татей. Спросит о пустячном – ему ответят, второй раз – тоже откликнутся, третий, четвертый, а там, все так же спокойно, будто мимоходом, задает главный вопрос, ради которого все и затевалось. Тать к тому времени уже усыплен ерундой, потому отвечает и на него. Тут-то он и попался. Так и этот иноземец. То да се, а сам хлоп вопросец о…
Подьячий похолодел. Неужто и до такого дошло?! Он растерянно схватил уже читаные листы и вновь лихорадочно забегал по ним подслеповатыми глазками.
– Ну где ж оно, где?! – мычал он от нетерпения и вдруг остановился, впился в текст и после недолгого шевеления губами откинул лист в сторону.
Ошибка исключалась уже из-за первых слов: «В первую очередь…», и сердце в груди вдруг замолотилось, застучало, а кто-то невидимый принялся тыкать в него иголочками. Легонько так, но все равно ощутимо. Стало быть, вот к кому на самом деле шел лиходей – к князю Владимиру Андреевичу, двоюродному брату царя, иначе чего бы он выспрашивал о короткой дороге в Старицу.
А то, что он будет из лекарей, набрехал собачий сын Посвисту. Не возьмет царь-батюшка лекарства из чужих рук, нипочем не возьмет. Выходит, хоть и заплетался у татя язык, да умишко он от выпивки до конца не утратил, потому как с этими золотыми яблочками ему – ну точно – одна дорога, на поварню. Конечно, любое блюдо на царском столе пробуют не раз и не два – для того и есть кравчие,- но он, Митрошка, слыхал, что при должном умении можно состряпать такое зелье, от которого люди помирают не сразу, а, скажем, на другой день, а то и на третий-четвертый. И что проку, отведает его прежде кравчий или нет? Всего и делов, что чрез три дни отдаст богу душу вместе с государем.
Вот только малость просчитались те, кто его посылал. Забыли, что забрал государь под свою руку все вотчины брата, устроив якобы мену и дав ему взамен другие, чтоб разлучить его с верными людишками. Стало быть, и ловить лжекупца надо именно по дороге в Старицу. Ловить, да обо всем вдумчиво поспрошать.
«Хотя нет,- всплыла в уме мыслишка.- Коль вор ведает наш язык, то неужто по пути не дознается, что нет уже на свете главного государева изменщика. Изведен он со всей своей семьей»,- и вновь вспомнилось, что изведен, да не весь, остались еще целых четыре корешка. Один, правда, сам сгнил – через месяц с небольшим померла Евгения, десятилетняя дочка князя. Со второго корешка – сопливой Марии – тоже проку мало. Ей о нынешнюю пору и одиннадцати нет. Третий? Семнадцатилетняя Евфимия? Ну да, в годах девка, но с другой стороны – баба она, а потому не в зачет. Зато девятнадцатилетний сын и наследник Владимира Андреевича княжич' Василий жив и здоров.
И тут же тревожно застучало в висках: «А если он как раз к нему и собирается, а про Владимира Андреевича так, для отводу глаз, да на случай, если тать сей окажется в Разбойной избе, как оно и случилось. Пусть, мол, глупый подьячий Митрошка поджидает в Старице, а меня меж тем поминай как звали».
По всему выходило, что нужно злодея не просто искать, но и постараться найти как можно скорее. От здешних мест до Дмитрова, где обретается княжич Василий, путь хоть и неблизкий, но и не столь далекий. Ежели напрямки, да проходить всего по десятку верст за день – две седмицы с лишком. А коли по два десятка? У-у, тут и вовсе девяти ден за глаза. И счет-то на пеший ход, а ежели вор прикупит коня…
«Был злодей в твоих местах? – послышался ему укоризненный голос дьяка Григория Шапкина.- Так пошто не изловил? Пошто дозволил княжичу с ним свидеться?»
«Я ж не в Дмитрове сижу»,- попытался оправдаться Митрошка, хотя и знал, что ему на это ответит суровый глава Разбойной избы. А скажет он, что не след подьячему ссылаться на дмитровских соглядатаев, ибо они за свои грехи ответят сами. Пусть-ка лучше Митрошка принесет повинную за собственный недогляд, тем более что узнал одним из первых, когда еще можно было что-то предпринять. Вот только что? Легко сказать – ищи. А как?
«Хотя… постой-постой,- спохватился подьячий,- есть ведь зацепки. Говор приметный – раз,- принялся загибать пальцы Митрошка.- Как там Посвист сказывал? Вроде и наша речь, да не совсем. Ладно, тут мы его еще раз как следует поспрошаем, что сие значит, но поспрошаем уже с бережением – теперь нам и сей тать, яко лыко в строку лечь должен, чтоб вор отпереться не сумел. Ну и второе – кругляшок приметный. Тут уж как зернь ляжет. Ежели то серебрецо, что у стрельцов осталось, схоже с моим, стало быть, его у вора много. Тогда надобно искать, где оно еще всплывет. А коли нет – тогда остается один говор да еще Старица.
Но спустя несколько дней Митрошке вновь подвалила удача. И не то чтобы рассчитывал подьячий на успех, созывая всех проезжих купцов, остановившихся в городе из-за весенней распутицы, но ради приличия надлежало опросить – а вдруг. Тех, кого он уже обходил, подьячий звать не стал, потом, припомнив замешательство молодого жида2, задумался.
«А ведь хотел тот что-то сказать, явно хотел,- с досадой понял он.- И ведь как ловко он мне сказанул. Мол, не видал я в иных странах такого ефимка. А ежели с ним тут расплатились похожим, да не тати, а сам вор? Почему я решил, что Посвист обчистил злодея догола? А вдруг у него в укромном месте осталось с десяток-другой ефимков? Эх я, дурень старый, не поднажал вовремя на жида. Ну ничего, зато теперь он никуда не вывернется».
И Митрошка недолго думая тут же все переиначил, решив для начала позвать одного Ицхака. Усадив его напротив себя за дальним концом стола, подьячий, ни слова не говоря, катнул по выскобленной до желтизны столешнице заветный кругляшок и еще раз немного подивился, как он ровно катится. Не каждое колесо эдак-то пробежалось бы, а тут серебрецо, где или здесь щербинка, или с другого боку чуток подрезано..; Самую малость не докатил он до края стола, упав на бок в вершке от него, да и то вина не на нем – на выбоинке в доске.
– Мы тут с тобой на днях говорю устроили, да торопился я, вот и оборвал беседу,- тихо произнес Митрошка,- Ныне же я знать желаю, где с тобой такими же ефимками расплачивались да кто.- И добродушно посоветовал: – Да ты еще раз перстами пощупай – чай, не укусит. И в ладонях завесь, авось память торговая и проснется. А коль нет, – тут же сменил он тон на более жесткий,- то ее и пробудить можно. Есть у меня и такие средства. Так что помысли, жид, допрежь того как отпираться.
К кругляшку, который остановился перед ним, Ицхак бен Иосиф потянулся медленно и крайне неохотно. Он и без того хорошо помнил точно такие же, полученные в Кузнечихе, так что память напрягать ему не требовалось. И не того он боялся, что вопреки запрету властей взял во время торга иноземную монету. Тут как раз можно и оправдаться – не успел, мол, сдать привезенное на Казенный двор, да и не добрался он еще до Москвы.
Выдавать странного улыбчивого незнакомца не хотелось. Почему? На этот вопрос он и сам не мог найти ответа. Чем-то приглянулся ему странный синьор Константно Монтекки. Да и жил он, можно сказать, совсем недалеко от тех мест, где совсем недавно и столь интересно протекала жизнь самого Ицхака. Правда, в Рим еврейский купец так ни разу и не выбрался, хотя из Неаполя, где он учился в университете, до него рукой подать, но все же.
Опять же родство душ. Глупо, конечно, не только говорить, но даже и думать об этом.
«Какое может быть родство у тебя, истинного правоверного, с глупым христианином, поклоняющимся безумному лжепророку Иешуа бен Пандире?!» – возмущенно спросил бы его отец Иосиф бен Шлёма, да будет благословенно имя его, если бы мог услышать своего неразумного сына, но он не мог, ибо семь лет тому назад покинул этот негостеприимный мир, и горьким было это расставание. Очень горьким.
– Коль опаску имеешь,- заметил Митрошка, неверно истолковав молчание купца,- так я тебе слово даю и на икону побожусь,- Подьячий встал и истово перекрестился.- Казнить тебя за оное я не мыслю и даже выгоду сулю. Ты ж мне сам сказывал, что в нем,- кивнул он на кругляшок,- ефимок с лихвой. Так вот я тебе за каждый по ефимку отвалю и еще один сверху накину. Ей-ей, не лгу,- И он вновь перекрестился.
Купец чуть не улыбнулся, но вовремя сдержал презрительную усмешку. Глуп все-таки этот подьячий. Вэй, как глуп. Он думает, что у евреев все продается, все покупается, а за душой ничего святого. Не иначе как судит по себе. Во всяком случае, сам Ицхак нисколько бы не удивился, если бы этот подьячий его надул – гнилое нутро у человека. Вот уж у кого и впрямь ничего святого. Да и ни при чем тут талеры. Дело-то не в них – в памяти…
Хоть и не был Ицхак семь лет назад в Полоцке, но чрез сей город проплывал и видел мутную Полоту, которая, по повелению русского царя, приняла в свой открытый зев-полынью сотни еврейских семей. Приняла она в то зимнее утро и его отца – Иосифа бен Шлёму, благословенно будь его имя.
Однако не зря тот денно и нощно наставлял своего первенца Ицхака, чтобы тот все время считал. Суров бог его народа, хоть и избрал евреев, и нельзя ждать, чтобы он улыбнулся или помог – надо всегда и везде крутиться в жизни самому. Крутиться и… выкручиваться, а для того надлежит все просчитывать загодя.
Ицхак считал хорошо. Просчитывал тоже неплохо. Прибыв в Магдебург из Неаполя, он с ходу вгрызся в дело отца, спасая то, что еще можно было спасти. Плохо, что не было опыта, но если компенсировать его отсутствие упорством и трудолюбием, да присовокупить к этому новые свежие мысли, то…
К тому же он был не одинок – на помощь пришли друзья отца, которые, особенно на первых порах, поддержали и деньгами, предоставив необходимые ссуды, и советами, порекомендовав самые выгодные операции. К сожалению, все они были связаны с Русью, но Ицхаку выбирать не приходилось. Взамен же они попросили у благонравного и праведного юноши, который в душе был далеко не благонравен и не праведен – сказывалась учеба в университете знойной Италии,- самую малость. Им необходимо было получить назад книги, оставшиеся после отца.
Начинающий купец не возражал, но отдавать их не спешил, предпочтя вначале прочесть самолично. Он и раньше, еще подростком, пытался предпринять такую попытку, благо что о тайнике, где они хранятся, знал. Однако отец уличил его и сурово наказал мальчика, а напоследок пояснил, что это учение дозволено лишь тем из евреев, кто уже женат, имеет детей и пребывает в возрасте старше сорока лет. Кроме того, каббала1 настолько опасна для рассудка изучающего ее и настолько велик риск неправильного понимания отдельных положений, что постигать учение самому нельзя – только под руководством опытного наставника.
Но теперь отца в живых не было, и никто не мог запретить Ицхаку их читать. Правда, понял он не так уж много – сказался жесткий лимит во времени. Книги-то все равно надлежало отдать компаньонам отца, а кроме того, изложенное в них не сулило ни власти, ни прибыли, ни удачи в торговых сделках. Голый практицизм возобладал, и начинающий купец с легкой душой вернул их, но не все, оставив «Сеферисцира» и «Зогар», да еще один небольшой свиток, где говорилось о легендарном перстне царя Соломона.
С двумя первыми он решил разобраться попозже и уж ни в коем случае не дожидаясь своего сорокалетия, а свиток… В нем-то как раз имелось все – и тайна, и магия, и исполнение любых желаний. Там же автор сухим, деловитым тоном с обилием всевозможных подробностей излагал, как привести перстень к послушанию своему новому владельцу, как заставить творить нужные хозяину чудеса и прочее. А его описание Ицхак и вовсе выучил наизусть.
Сказка? Выдумка из далеких времен? Как бы не так! Окольными путями молодой купец выяснил, что к полусказочному повествованию всерьез относятся весьма уважаемые люди, например, те же отцовские компаньоны. Получалось, что… Впрочем, какое это имело значение, если не хватало мелкого пустячка – самого перстня.
Нет, прагматичная натура новоявленного купца и тут взяла верх – он не забросил все дела в угоду поискам легендарного сокровища, предпочитая иметь синицу в руках, а желательно – две-три, нежели, задрав голову, с тоской смотреть на небо в надежде даже не поймать, а хотя бы просто увидеть таинственного журавлика.
Потому его младшие сестры Лея и Рахиль не знали ни в чем отказа и считались выгодными невестами, а брат Шлёма, названный так в честь деда, учился в Неаполитанском университете и уже одолел семь свободных искусств1, получив за тривиум степень бакалавра, а затем за квадривиум – магистра. Сейчас умница Шлёма вовсю осваивал медицину, которую так и не успел осилить сам Ицхак.
За семь лет купец заматерел, ни на минуту не забывая считать и подсчитывать, а мечта найти перстень изрядно поблекла, хотя и не исчезла полностью. Придавленная ворохом повседневных забот, она продолжала потихоньку тлеть – недаром молодой еврей слыл завсегдатаем ювелирных лавок Любека, Магдебурга и других городов, через которые чаще всего пролегали его маршруты. Торговцы драгоценностями хорошо знали о пристрастиях Ицхака к старинным украшениям, особенно к золотым перстням с рубинами. Дабы ювелиры и впредь оставляли их для выгодного покупателя, Ицхак иной раз кое-что покупал, хотя отлично знал – не он. Впрочем, купец и тут никогда не жертвовал выгодой в угоду давнему увлечению – он и здесь все тщательно просчитывал и купленное всегда перепродавал за более высокую цену в другом городе.
Временами Ицхак, хотя с каждым годом все реже и реже, с грустью вспоминал Неаполь, университет, жаркие философские споры, в которых он частенько принимал участие. Вспоминал и удивлялся – не получая от них ни малейшей выгоды, он и сейчас с огромным удовольствием был бы не прочь подискутировать, вот только не с кем. Если с иноверцами, то имелся риск нарваться на крупные неприятности, а среди соплеменников тоже ни в коем разе нельзя выказывать ни малейших сомнений чуть ли не во всех вопросах, иначе могут заподозрить нестойкость в вере, а это сулит убытки в торговых делах.
По той же причине – выгода! – он не чурался благотворительности, давно просчитав, как выгодно не просто слыть среди единоверцев истинно праведным, но и человеком, претворяющим свою веру в добрые, богоугодные дела. Это сулило хорошие кредиты, скидки в ценах и так далее. На деле же Ицхак давно уверился в том, что Яхве помогает лишь тем, кто упорно помогает сам себе, и не факт, что всегда – достаточно вспомнить отца, а потому на высшие силы лучше не полагаться вовсе. Вместо этого гораздо проще опереться на почти магическую власть серебра и золота.
По нынешнему подсчету выходило, что как бы сам купец ни желал обратного, но, чтобы Лея и Рахиль по-прежнему не знали ни в чем нужды и оставались лакомым кусочком даже для высокоученых сыновей ребе, чтобы умница Шлёма и дальше постигал азы благороднейшей из наук, он, Ицхак, должен взять на себя грех предательства и честно поведать обо всем властям, точнее, ее представителю, сидящему напротив.
Поведать как на духу, невзирая на то, что это была та самая власть, которая спустила под лед всех полоцких евреев, живших в городе, не пощадив ни стариков, ни женщин, ни детей. Та самая, которая в своей жестокости забыла о великом праве победителя – праве на помилование слабых. Та самая, которая оказалась столь загадочной, что отвергла не только мольбы – это как раз понятно, ибо кто в этом страшном мире станет слушать причитания детей Яхве,- но и откуп. Напрочь, без колебаний, не став даже прикидывать возможную выгоду. А ведь сулили немало, по тысяче польских золотых за каждую помилованную душу. Если перевести на рублевики, получится, конечно, меньше, триста сорок два и еще один неполный, без пяти алтын, но ведь за каждого.
Да, действительно, в жизни бывают ситуации, где не в силах помочь серебро с золотом. Редко, но случаются, хотя… Может, этого самого золота было попросту недостаточно, только и всего? И если бы отец имел в Полоцке не одну тысячу, а десять, как знать, как знать…
Разумеется, Ицхак с удовольствием промолчал бы. Насолить чрезмерно жадной власти в память об отце приятно само по себе, даже при отсутствии материальных выгод, но сейчас молчание становилось слишком опасным для самого купца.
Понятное дело, что синьора Константино не ждет ничего хорошего, когда он попадет сюда, но что поделать, коли такова воля Яхве. Хотя навряд ли Монтекки его настоящее родовое имя. Да и в том, что Константино итальянец, Ицхак тоже успел усомниться. Даже если он и впрямь покинул родину в глубоком детстве, память должна была удержать и сохранить хотя бы несколько родных слов, а синьор Монтекки не знал и десятка, откликнувшись лишь на одно-единственное, в самом конце разговора, уже прощаясь с Ицхаком и вымолвив «ариведерчи». Хотя теперь-то как раз не имеет значения, кто Константино на самом деле, поскольку он, Ицхак, памятуя о младших сестрах и брате, должен выполнять волю судьбы и сказать улыбчивому незнакомцу от ее Имени «ариведерчи».
Он еще продолжал колебаться, хотя понимал, что одно его молчание уже говорит о многом. Да что там – оно красноречивее, чем сам ответ, что подтвердил и Митрошка:
– Я ведь все равно сведаю, но тогда, выходит, сговор у иноземца с тобой. Стало быть, и говоря иная будет, да не тут, в светлице, а пониже, в темнице,- забалагурил он, продолжая пытливо смотреть на купца, и тот не выдержал.
– Припоминаю. Был такой,- нехотя произнес Ицхак,- В Кузнечихе он мне встретился,- И вздохнул.
Теперь Шлёма сможет спокойно учиться дальше, Лея получит новые бусы, Рахиль – новое платье, а что получит синьор Монтекки, не хотелось даже думать.
– А молчал чего? – гораздо благодушнее осведомился Митрошка.
– Очи мои слабоваты,- сокрушенно вздохнул Ицхак.- Пока вгляделся, пока признал, пока те припоминал… Да и обличьем они не совсем сходятся. Разве что по весу.
– Ладно,- великодушно махнул рукой подьячий,- Ты лучше скажи, точь-в-точь они схожи или как?
– Не все,- уклончиво заметил Ицхак,- Есть такие, что совсем непохожи, есть те, что едины лишь по весу…
– Сколь у тебя всех? – перебил Митрошка.
– Шесть,- лаконично ответил бен Иосиф, мысленно воззвав к богу Авраама и Иакова, чтобы тот помог, пронес, выручил, потому что не на кого больше надеяться бедному иудею.
И услышал Яхве молитвы своего верного раба, заставил Митрошку покопаться в потайном месте где-то под столом, извлечь оттуда мешочек и залезть вовнутрь. То есть этот человек столь сильно понадобился подьячему, что тот даже не стал откладывать расчета на потом. Силы небесные, да что же он совершил? Или это его тайный лазутчик?
Но додумывать эту мысль Ицхак не стал. Иной раз кое-какие знания и впрямь могут облегчить жизнь, но, судя по всему, именно с этим могло получиться чересчур. Как бы оно не облегчило бедного купца на его бедную голову, отделив ее от не менее бедных и несчастных плеч. В Разбойной избе шибко знающих не любят, ох как не любят.
Меж тем подьячий, не говоря ни слова, неторопливо, унимая рвущуюся из груди радость и дрожь в пальцах, один за другим извлекал из мешочка ефимки. Вынув шестой, он неспешно пододвинул кучку серебра по направлению к Ицхаку, извлек седьмой, положил рядом с собой и негромко произнес:
– Теперь свои неси. Немедля…
Думаете, я все выдумал? Ничего подобного. Что касается Ицхака, то впоследствии у меня было время выстроить логическую цепочку, а о ходе своих мыслей Митрошка рассказал сам. На первом же свидании. Так сказать, в рамках ознакомительной беседы. Даже изложил, с чего начал рассуждать и чем закончил. Действительно, логика есть, и вписывается все красиво.
А что до рублевиков, то о них он поведал мне в первую очередь. Как только меня усадили перед ним, первая его фраза как раз касалась денег: «Покамест у меня, мил-человек, из-за тебя одни протори. Эва сколь серебра я за твою голову купчине отвесил. Так что ты уж не серчай на старого, а подсоби, чтоб расходы эти в доходы обернулись. А я тебя тогда ни дите качать не заставлю, да и от прочих тягостей ослобоню».
И голос такой довольный, ни дать ни взять как у кота, который обожрался сметаной – того и гляди замурлычет.
А мне хоть волком вой. Влетел так влетел. Вот уж воистину жизнь – игра. Если повезет, так полосатая, а коли нет – в клеточку. Вместо встречи с любовью – скорое свидание с дыбой, вместо прекрасной незнакомки – подьячий Разбойной избы, а уж какие ждут меня радости в самой ближайшей перспективе – тут и вовсе ни в сказке сказать, ни пером описать.
Вот оно – счастье твое. Целая миска, да еще с верхом. На тебе, Костя, не жалко, жри, да не подавись. Хоть полной ложкой черпай, хоть черпаком, хоть половником.
Ох, думай Костя, да не просто думай, а – побыстрее. Как там сказал этот подьячий? «Завтра поутру я тебя с дыбой нашей ознакомлю». Во как. Знаем мы это знакомство. Пускай видеть не доводилось, но Валерка рассказывал. Что и говорить, дама страстная. Народ от нее визжит в экстазе. Если с непривычки, то человек и после первого свидания с ней не сможет встать на ноги. Да разве она одна в их ведомстве. У них и без нее всякое-разное имеется. В избытке. Мне это тоже посулили: «Не скажешь подлинной, так скажешь подноготную».
А в ушах тихий голос друга, будто он стоит где-то рядом:
«А знаешь, Костя, откуда пошло выражение «речи доподлинные»? Из Разбойной избы шестнадцатого века. Это означает слова, которые подозреваемый тать произнес после битья специальными палками. Длинниками их называют…»
Тоскливо от голоса становится, да что там, прямо скажу – страшно. И ведь уши не заткнешь – не поможет. Разве что головой потрясти – может, выскочит. А голос не унимается, продолжает:
«А знаешь, откуда взялось выражение «правда подноготная»? Тоже оттуда. Татю иголки под ногти вгоняли, и то, что он наговорит после этих иголок, так называли».
И это, боюсь, завтра выясню. А не завтра, так через день-два. Все одно – труба.
Не помогли, получается, ни славянский бог Авось, ни девчонки-хохотушки – Тихе и Фортуна. Не услышали они меня. А может, они нынче вообще на Русь не захаживают – уж больно худые времена настали. Настолько худые, что они нашу державу стороной обходят, чтоб самим в Разбойную избу не угодить. Теперь один черт знает, куда мой ангел-хранитель запропал. Разумеется, если мне его вообще выдали при рождении. В небесной канцелярии тоже, знаете ли, путаницы хватает.
Получается, как ни крути, а надо выбираться самому, ни на кого не надеясь. А как? Запускать в ход тайное средство? Не рано ли? Да и в резерве тогда ничего не останется. Хотя нет, не рано. Завтра промолчу – послезавтра станет поздно. Только надо сработать с умом, чтоб наверняка, потому как осечка – это смерть, верная и лютая, а что-то другое я придумать уже не успею.
Пока же молчу по-прежнему. Жду, что меня велят отвести в поруб, или в острог. Не знаю, куда именно, да и неважно мне название. Лишь бы оставили один на один с мыслями. Время мне нужно, больше ничего. Версию, пускай и заготовленную, еще и подать надо, чтоб звучало красиво, увесисто и убедительно, иначе грош ей цена. Малейшая фальшь, и все – учуют, и тогда пиши пропало. Тогда уж точно – дыба. И боюсь, что после первого свидания с ней я, как непривычный любовник, сразу сомлею и думать уже ни о чем не смогу. Да и не поверят мне, если я стану менять показания, отмахнутся. Солгавший единожды, солжет и дважды, с него станется. И тогда…
Вот и получалось, что в наличии у меня всего одна попытка. Единственная. Переэкзаменовки судьба не даст.
А когда уже повели, мысль в голову пришла: «Вот интересно, если бы каждого студента после несданного зачета подвешивали на дыбу, студенты бы перевелись или уровень образования повысился?»
Я даже заулыбался, хотя и ненадолго – пока не угодил лицом в темноту. А темнота оказалась шевелящейся…

Глава 8

РЕЗЕРВ ГЛАВНОГО КОМАНДОВАНИЯ

Поначалу меня от неожиданности даже испуг взял, но потом я услышал знакомый голос и успокоился. Оказалось, мой Андрюха. Как это я про него забыл – аж стыдно стало. Хотя оправдание имелось – меня схватили сразу и без лишних слов тут же связали и кинули в телегу, а он еще оставался на свободе, вот я и понадеялся, что парня не тронут. Получается, напрасно. А ведь говорила мне голова, чтоб я гнал Апостола прочь от себя, так ведь нет – жа-алко, видишь ли, стало. Ну-ну. Ох, чую, не далее как завтра моя жалость ему боком выйдет. А он, чудак, все за меня сокрушался. Дескать, ни за что повязали, вместе с ним за компанию. Он, мол, об этом не говорил – криком кричал, ан все едино – не услышали.
– Но ты, дядька Константин, не робей. Я завтра еще громче орать о том буду. Не глухие же они. Так что выберешься ты отсюда, ей-ей, выберешься,- слышится мне шепот.
Вот же чудак попался. Одно слово – Апостол. Так он пока ничего и не понял.
– Ладно,- отвечаю.- А теперь помолчи, мне тут подумать надо, что завтра говорить.
– А чего тут думать? – удивляется.- Правду, вестимо.
Хорошо, в темноте не видно, как я улыбаюсь от его слов, а то подумал бы, что у меня крыша поехала. Я даже говорить ему ничего не стал – бесполезно. Только хлопнул ободрительно по плечу, чтоб не терял бодрости, а в ответ – стон. Оказывается, пареньку уже досталось, и изрядно. Поработал над ним кат, всыпал два десятка плетей по указке подьячего. Правда, как заверил Андрюха, хлестал без вывертов, без оттяжки, и не кнутом – плетью, потому оно терпимо. Трогать больно, а так ничего. То есть снова меня успокаивает.
Ну, Апостол, точно сгинешь ты на Руси. Помнится, я говорил, что ты со мной пропадешь. Не отказываюсь, и впрямь можешь пропасть. Только без меня ты загнешься еще быстрее. Теперь уж деваться мне вовсе некуда – не для себя одного придется ход на свободу прорывать, а для двоих, иначе совесть потом заест.
Ради приличия я на всякий случай обошел по периметру все свое узилище – мало ли. Вдруг где какая лазеечка обнаружится – ночь большая, так мы бы ее расширили. Но нет, средневековая КПЗ оказалась крепкой. Бревна чуть ли не в обхват, дубовые, свежие. Не жалеют ценных сортов дерева на Руси для поганых татей. Хотя постой, какие же мы тати? Ну Андрюха еще куда ни шло, да и то, если разбираться, то он в шайке, как рассказывал, всего неделю и ни в одном набеге не участвовал. А уж я бери рангом выше – в воры записан. Статья пятьдесят восемь, пункт не помню какой – подготовка диверсионных актов против руководства страны. Во как.
Ах да, статья из другой оперы, а тут действует Судебник. Но ничего, что лбом об топор, что топором по лбу – все равно больно. Больнее только топором по шее. Правда, говорят, помогает от перхоти. Сам не проверял, но если не продумаю, как себя завтра вести, чтоб не просто вылезти, а и Андрюху вытащить, то скоро об этом узнаю точно. И Андрюха узнает. Апостолам согласно их рангу вроде бы полагаются распятия, но дыба тоже подойдет.
Кстати, немного непонятно. Чин у меня повыше, а разговоры со мной, если сравнивать с Андрюхой, куда деликатнее. К чему бы это? Или Разбойная изба занимается только татями, а ворами ведает исключительно ведомство Григория Лукьяновича, по прозвищу Малюта, который прадедушка Берии, Ежова и Ягоды. А не осерчает ли Малюта, что этот шустрый тощий подьячий залез в его епархию? Может, наверное, иначе бы меня особо не берегли.
Ладно, подумаем и о том, как нам получше стравить местный народец и науськать средневековый КГБ на ихнюю милицию или, наоборот,- припугнуть подьячего Малютой, потому что если Григорий Лукьянович прознает, этого Митрошку не спасет никакой Григорий Шапкин, кишка тонка.
А сам все расхаживаю и думаю. За двоих тружусь, согласно все тому же Судебнику, в котором сам холоп за себя не в ответе,- с хозяина спрос. И под нос мурлычу, чтоб лучше размышлялось, настрой себе создаю:

Часто, Судьба, ты со мною груба,
Даришь одни неудачи.
Только учти, я тебе не раба,
Я совсем не слаба, и я могу дать сдачи.

Что ж, если даже женщина не хочет смириться, то мне, мужику, сам бог велел зубы оскалить. И дальше думаю. К утру лишь и угомонился. Так устал, что не смутила никакая вонь – удрых прямо на охапке прелой соломы.
Выспаться конечно же не дали – здесь поднимают рано. И пытать, судя по всему, тоже начинают поутру. Наверное, чтоб растянуть удовольствие на весь день. Одно хорошо – повели на допрос только меня одного, а значит, Андрюху на сегодня оставили в покое. Это славно, парень целее будет. Пускай только на сегодня, но и то неплохо. А о дне завтрашнем сейчас загадывать ни к чему. Не та ситуация, потому как у нас с ним нынче каждый день, как последний.
И снова пришлось удивляться. Не с пыток начал Митрошка, или, как он себя важно назвал, Митрофан Евсеич. Вначале повел на экскурсию, стал хвалиться своим хозяйством.
Оказывается, и палачам есть чем похвастаться. Вообще-то поначалу мне в его пенатах чуть не заплохело. Запах крови, знаете ли, он и хирургу не по душе, даже если тот каждый день орудует скальпелем. Хотя ему-то что – во-первых, в операционной стерильно, моют каждый день, прибирают, во-вторых, кровь там свежая, в-третьих, марлевая повязка на лице, в-четвертых, самому врачу не до запахов – он в делах, в работе, отрезает-пришивает.
Тут же все иное, начиная с самой крови, точнее ее запекшихся то тут, то там застарелых, гнилых ошметок. А если добавить, что вся она замешена на страданиях, на адской боли, щедро приправлена дикими криками, то дальше можно и не продолжать.
Человека, подвешенного на огромной дубовой перекладине за руки, связанные сзади, я поначалу не признал. А как тут опознаешь, когда волосы спутались от пота и висят осклизлыми лохмотьями, закрывая лицо аж до самого носа. Борода, правда, показалась знакомой сразу. По ней я и припомнил Посвиста. Сволочь он, конечно, пакостная, но такого я и ему не пожелал бы.
Подьячий повелительно ткнул пальцем в бывшего главаря, и дюжий помощник тут же метнулся к деревянной бадейке, черпанул из нее кожаным ведерком и сноровисто окатил Посвиста. Бандюга очнулся и уставился на меня мутными, мало что понимающими глазами.
– Признаешь купчишку заморского, кой золотыми яблочками пред твоей шатией-братией похвалялся, ай как? – ласково осведомился Митрофан Евсеич.
Некоторое время Посвист тупо вглядывался в меня и наконец вяло кивнул головой, после чего снова закрыл глаза.
– Нешто это ответ? – разочарованно вздохнул подьячий, выставил перед палачом два пальца и сделал ими несколько выразительных движений, будто резал что-то невидимыми ножницами.
Палач кивнул и двинулся в сторону ниши, напоминающей камин. Вытащив из самой середины весело рдеющих углей малиновый прут, он легонько провел им по оголенному боку бандита. Послышался треск, заглушаемый истошными воплями Посвиста, и до меня вскоре донесся удушливо-тошнотворный запах паленого человеческого мяса.
– Так ты признал али как? – равнодушно спросил подьячий.
– Признал, признал! – истошно заорал бывший бармалей.
– То-то,- довольно кивнул Митрофан Евсеич и, повернувшись ко мне, развел руками: – Признали, выходит, тебя, мил-человек. Ай-ай-ай,- сокрушенно вздохнул он.
Тоже мне новость сообщил. Можно подумать, будто я отпирался. Скажи уж, хотел показать, что меня ждет. Так сказать, демонстрация услужливым продавцом агрегата в действии перед его продажей возможному покупателю. Вот только просчитался ты, дядя. Заковыристый тебе сегодня покупатель подвернулся, и на твой «обогреватель» ему тьфу, да и только.
– Вот видишь, Митрофан Евсеич, признал меня Посвист,- бодро подхватил я с радостной улыбкой на лице,- Выходит, подлинные речи я тебе сказывал и всю правду, какая есть, выложил, не утаив.
Подьячий опешил. Дошло до дурака, что он и впрямь ничего этим признанием не добился. Косой взгляд глубоко утопленных глаз из-под низко нависающих густых бровей тоже не дал ему повода для оптимизма – подследственный оставался жизнерадостным, как жеребенок на весеннем лугу. А то, что творится у меня на душе, тебе, старый хрыч, все равно вовек не прочитать, вот! Но нашелся дядя, оставил-таки за собой последнее слово.
– До подлинных речей мы еще не дошли,- скучновато вздохнул он,- И правда у людишек тоже разная. Я, мил-человек, стар уже, потому одной лишь подноготной и верю, да и то не до конца. Разный народишко попадается. Иной раз вон как тот,- небрежно кивнул он на Посвиста,- Уж мы ему все удовольствия. И дите давали, чтоб не заскучал,- он кивнул на небольшое бревно, подвешенное к ногам разбойника,- и понянчиться с ним не возбраняли, и в прочем никакого отказу он у нас не ведал, ан благодарности ни на единую деньгу. Бормочет себе чтой-то несуразное, поклеп на людей возводит, а об своих грехах – молчок, будто их и вовсе не было. Ну ладно,- вздохнул он,- Пойдем далее оглядывать хозяйство Павлушино.
Показывал он мне его неспешно, каждую вещицу брал в руки с любовью, бережно. Даже о такой ерунде, как кнут, и то прочел целую лекцию – какую кожу лучше всего использовать для его изготовления, да как ее надо правильно приготовить, чтоб кнут прослужил подольше. Не забыл рассказать, и как его Павлуша умеет бить. Способов пять открыл, будто меня самого в палачи готовил. И не только открыл, но каждый из них сразу и продемонстрировал. Нет, не на мне – на Посвисте.
Зрелище, конечно, то еще, особенно оттяжка с вывертом. В этом случае из тела при должной сноровке и силе каждый удар срезает по лоскуту мяса, обнажая кость. Сноровка у Павлуши была. Желания – хоть отбавляй. Что получается – я видел сам. Слабонервным не рекомендую – результат смотрится отвратительно…
Потом мне показали решетку. Они, юмористы, «боярским ложем» ее называют, потому что первым на нее уложили кого-то из родовитых. Вроде и простенькое приспособление – железный костяк, а посередине пять прутьев вдоль и поперек. Почти кровать, только без матраса, и не на ножках, а на цепях, которые уходят вверх и через закрепленное под потолком колесико вниз, на ворот. А внизу тоже все просто – обычное углубление в полу, покрытое серой слипшейся массой.
– Тут мы сало с кабанчиков топим,- радостно сообщил мне подьячий и, видя, что я внимательно всматриваюсь в углубление, охотно удовлетворил мое любопытство:
– Капает сальцо-то, вот и не получается у Павлушки всю золу дочиста выскоблить,- И тут же заторопился с оправданиями: – Но ты не помысли чего, он у меня завсегда чистоту блюдет. Даже кнут, перед тем как в дело его пустить, и то всякий раз в соленой воде вымачивает, чтоб, стало быть, у наших гостей Антонова огня1 не приключилось.
Потом очередь дошла и до стола, на котором чего только не лежало. Тут тебе и разные клещи, и молотки, и гвозди. Словом, полный набор по кузнечному делу. Да и сам Павлуша габаритами тоже походил на молотобойца. Ростом чуть ли не с меня, а мои сто семьдесят пять сантиметров для нынешней Руси это уже высоко, плечи о-го-го, бицепсы на руках хоть и подернулись бледным жирком, но все равно заметно, какие они здоровые. Жирок, кстати, чуть ли не единственное отличие от подручных настоящих кузнецов. Он да еще нездорово-бледная белизна кожи. А еще он оглушительно потел. Может, потому и ходил по подвалу в одних штанах да в кожаном фартуке на голом пузе, которое изрядно выпирало вперед.
Наконец экскурсия, затянувшаяся до обеда, закончилась. Про обед не мои измышления – подьячий сказал. Но тут же и огорчил, заметив, что мы с ним на трапезу еще не заработали, а задарма царев хлеб он жрать не желает – таким уж он добросовестным человеком уродился. Кусок, дескать, в горло не полезет. Мне бы полез, но он не спрашивал.
– Да у нас и кой-что послаще имеется,- хитро подмигнул мне подьячий,- Яства, они суть пища телесная, а мы ныне с тобой, мил-человек, души наши кормить учнем, для коих славная говоря не в пример приятнее,- И подвел меня к столу, усаживая на лавку напротив себя.
На столе уже все разложено – стопка бумаги на уголке, чернильница с гусиным пером и мои листочки. Их я заприметил, еще когда мы только-только сюда вошли. Правда, они были перевернуты да еще накрыты какой-то книжицей, но уголок высовывался. По нему я и признал, что именно там находится. Он же беленький такой и по сравнению с его бумажонками смотрелся как чужеродное пятно. Эдакий луч света в темном царстве. А может, и наоборот – с какой стороны посмотреть. Может, эти листы для меня станут черным мечом. Или топором.
– Ну что, мил-человек, надумал о злодействе своем поведать? – Это подьячий мне.- Ты ж ныне все одно попался, яко ворона в суп, али яко вошь в щепоть, так чего уж тут. Или мне Павлушке сказывать, чтоб приступал? Ты готов там, друг Павлуша?
За спиной не голос – гул колокольный:
– Завсегда готов.
Бодро басит, с энтузиазмом. И ответ такой, что любой пионер позавидует. Ну не любой, но некто по фамилии Морозов точно. И зовут одинаково. Не иначе, вырос наш Павлик.
А мне, по всему выходит, пора приступать к ночным разработкам. Теперь пан или пропал, а уж дальше как получится. Итак, пешка черных идет с с7 на с5. Вариант называется «сицилианская защита», то бишь защита нападением.
Или не так? Тогда скажем иначе. В красном, нет, лучше в синем углу начинающий боксер-легковес Константин Россошанский, в красном – Митрофан Евсеич, многократный победитель, обладатель и пытатель. Гонг. Первый раунд начался.
Первым делом убрать лишних. Мне этот тяжеловес, что терпеливо ждет в углу, ни к чему, да и Посвист тоже.
– Отчего ж не поговорить по душам с умным человеком. Только вот лишние людишки у тебя здесь, Митрофан Евсеич. Ни к чему они. Повели кату, чтоб вышел да татя вывел, а то опосля беды не оберешься.
И жду. Но подьячий молчит, колеблется. Не дошел до него мой первый удар. Даже защиту ставить не стал. Что ж, с другой стороны зайдем, пока не успел опомниться.
– Или ты опаску имеешь, что сбегу я от тебя? – А в голосе насмешка пополам с презрением. Это для вящего антуража.- Так я ж весь цепями опутан,- А теперь снова тайны добавить, чтоб заинтересовался: – А на будущее поимей, дьяк, что нет среди твоих людишек умельцев человечков обыскивать. Я-то ладно, а иной, из истинных злодеев, и нож утаить может, да в неурочный час им тебя и пырнет.
– Это что ж такое мои стрельцы упустили, мил-человек? Ты уж скажи, не таись.
Ага, думаю, старый ты черт. Никак проняло. Интерес пробился. Пора теперь и апперкот проводить, чтоб прямым в челюсть и в нокдаун.
– А вот,- говорю и ворот рубахи раздвигаю.
А там на груди медальон, который я, еще перед тем как лечь спать, вытащил из потайного места и надел на шею.
– Недоглядели они парсуну тайную, кою мне беспременно надобно государю твоему доставить, Иоанну Васильевичу.- И, выразительно оглядываясь на ката, показываю кусочек цепочки и уголок портрета, но не полностью.
Сработало. Чтоб разглядеть получше, палач и про мехи свои забыл, которые раздувал, и про шампуры загадочные, что в жаровне калились,- поближе шагнул. Эк его любопытство обуяло. Но далеко идти подьячий ему не дал. Поначалу он и сам впал в ступор, когда увидел этот медальон, но вышел из него быстро.
– Ты бы, Павлуша, убрался отсель наружу, а то вон взопрел весь. Иди, милый, остудись малость, да татя с собой прихвати.- И, даже не дождавшись, пока тот прикроет за собой дверь, тут же ко мне: – Показывай, что там у тебя намалевано.
Я в ответ палец к губам, а сам гляжу в сторону лесенки. На ступеньках-то, что ведут наверх, пусто, но и входная дверь не хлопнула. Понял меня подьячий. Вскочил, пробрался на цыпочках к лесенке и снова ласково, но уже и с легкой угрозой:
– Али тать тяжел для тебя, Павлуша, что ты решил передых себе устроить?
Топ-топ… Хлоп… Закрылась дверь. Но вернуться на
' Небольшой поясной портрет.
место я подьячему не дал – надо ковать железо, пока горячо.
– Ты бы, Митрофан Евсеич, озаботился, чтоб не побеспокоили, пока сам не выйдешь.
И вновь послушался, пошел наверх давать указание стрельцам. Вернулся скоро. Еще бы – боится оставлять меня одного, да и любопытство распирает. За стол не сел – медальончик поп и взглядом в него впился. Разглядывал долго, время от времени покачивая головой и удивленно бормоча что-то невразумительное. Затем угомонился – уселся напротив и потребовал:
– Сказывай далее про парсуну. Да гляди мне, лжу вмиг почую.
Ну меня пугай не пугай, все равно правду я не рассказал бы, да если б и сказал – все равно он и половины из нее не понял бы, потому что слова «киноактриса», «фильм» и прочие, не говоря уж про компьютер и фотошоп, для него – густой, дремучий лес.
Вообще всю эту идею с портретом придумал Валерка, мне по причине не очень углубленного знания истории – во как деликатно сказанул о своей тупости – такое и в голову бы не пришло. И киноактрису подбирал он сам, чтобы красота ее одновременно и походила на истинно славянскую, и в то же время была относительно нейтральной.
А чтобы не ошибиться с платьями и прочей мишурой, кадр он взял из какого-то английского исторического фильма. Вроде бы про шотландскую королеву Марию Стюарт1 , которая как раз уже сейчас должна томиться в плену у Елизаветы I. Потом ее подработали в фотошопе и разукрасили. Где надо – румянец, где требуется – светленьким, реснички удлинили, сделали погуще, глазки с карих на синие перекрасили – прелесть, а не деваха. Ну и саму ее потолще сделали.
Последнее, потому что в эти времена тощие доходяги на Руси не котировались. Подиумов здесь нет, показов мод тоже, профессию фотомоделей не изобрели, а куда они еще годятся? Народ рассуждал практично – чтоб баба управлялась с хозяйством, в ней должна быть стать. Грудь, так чтоб настоящая, а не пупырышки, которые просят зеленки, бедра тяжелые и широкие, а не две палки-спички. Ну и все прочее соответственно. Тогда она и родит, и выкормит, и вспашет, и посеет, и с покосом управится, и скотину обиходит, и .чугунок ведерный ухватом из печи достанет – на все руки.
Я, кстати, с ними согласен. Костей у меня и своих хватает, начиная с имени. Как говорится: «Что нужно человеку для счастья? Женщина. А что нужно ему для полного счастья? Полная женщина». Скажете, юмор? Ну-ну. В каждой шутке есть доля… шутки, а остальное…
Между прочим, Софья Фоминична Палеолог, вторая жена деда нынешнего царя, еще до замужества славилась своей толщиной на всю Европу. Цитировал мне Валерка впечатления одного язвительного итальянца, который ее увидел впервые, только я их не запомнил – разве что про горы жира и сала, которые ему потом снились всю ночь. Впечатлительный паренек попался. Такое, конечно, тоже перебор. Хорошего человека должно быть много, но не чересчур. А впрочем, и здесь дело вкуса. Лишь бы гармония присутствовала, ибо красота кроется как раз в ней, а не в «девяносто – шестьдесят – девяносто».
Словом, получилась у нас на компьютере женщина, приятная во всех отношениях. Именно такой в детстве учитель физкультуры советовал не пытаться влезть в обруч, чтобы не портить талию. Можно сказать, мечта поэта и знойная непосредственность. Тут тебе и арбузные груди, и мощный затылок, и все прочее. Ни дать ни взять мадам Грицацуева. Отличие лишь в возрасте. Если у Ильфа и Петрова она была немолода, то наша в самом расцвете сил, и на вид ей никак не больше двадцати пяти.
Дальше все просто – распечатали в цвете да загнали в медальон, который я прилепил скотчем возле монет. Так что сама версия была готова заранее, а ночью я думал только над тем, как ее эффектнее подать, чтоб проняло. В идеале желательно, чтобы не просто поверили, но еще и оказали содействие, хотя опять-таки в меру.
– Послали меня тайно, ибо у королевы Елизаветы ворогов хоть отбавляй. Кой-кто из самых ближних желает, чтобы сия державная властительница дружила не с государем всея Руси Иоанном Васильевичем, а с иными, да еще из числа тех, с кем ваш же государь и воюет. Если б они обо мне проведали, я бы до Руси не добрался.
Слушает подьячий. И хорошо слушает. Завороженно. В глазах – живой интерес, сам застыл, не шелохнется. Даже пальцами по столу перестал барабанить, не до того. А я соловьем разливаюсь и дальше плету:
– Парсуна же сия есть лик будущей избранницы государя, леди Элизабет Тейлор, коя королеве доводится родной и самой любимой племянницей. Ради союза с Русью Елизавета готова тотчас выдать ее за великого русского царя. Правда, нетунее больших вотчин, да и со златом-серебром в ларях и сундуках негусто, но зато она – одна из наследниц Елизаветы, и со временем, после кончины, королева собиралась именно ей оставить и трон, и свою державу,- Ну а теперь добавить грома и молний, чтоб стал не голос, а колокол. И не просто звонил, а как при похоронах – мерно, торжественно, тяжело и мрачно: – Сюда-то я добрался, слава богу. Думал, все, конец моим страхам пред студеным морем-акияном, ан нет. Худо ныне стало на Руси от лихих людишек. Не управляется Разбойная изба с татями. Сам я от них пострадал дважды. Первый раз, когда шел с купчишками. И обоз разграбили дочиста, и мне досталось изрядно. Кошель не жалко – государь Иоанн Васильевич новым одарит, не пожалеет за хорошую весть рублевиков. В ином беда – заветный ларец, в коем я вез дары от Елизаветы, отняли. А в нем окромя даров имелось еще и послание. Не иначе как тати соблазнились на златые печати. И осталась у меня одна радость – успел я сунуть парсуну загодя в укромное место, потому ее и не сыскали. Опосля того нападения подобрала меня некая сердобольная баба и выходила у себя. Я ведь поначалу вовсе памяти лишился – потом только, спустя год она ко мне вернулась. Тут я сразу в путь-дорогу засобирался, ан сызнова беда приключилась – вновь тати напали да, почитай, дочиста обчистили. В таком наряде являться к вашему государю мне показалось зазорно, вот я и решил в сельце подзаработать лечбой – все равно дороги развезло.
Но подьячий не сдается:
– Сам виноват. Объявился бы честь по чести, так тебя бы мигом к царю доставили.
– А ты что же себе думаешь, Митрофан Евсеич, у одной королевы Елизаветы вороги имеются? Их и у Иоанна Васильевича в избытке. Мне в Лондоне целый список напечатали – пред кем надо таиться, а пред кем можно и открыться. Одна беда – он в моей одежонке был, а ее с меня тоже сняли,- Это называется удар на упреждение. Я, мол, ни о чем не ведаю, известно оно тебе или нет, но от верных слут царя таиться не собираюсь,- Сказывал мне как-то о государевых ворах Григорий Лукьянович…
– Кто?!
Ишь ты как взвился. Еще бы. Знакомство с Малютой Скуратовым по нынешним временам дорогого стоит. Теперь и немного грубости не помешает…
– Оглох, Митрофан Евсеич? Али решил, что ослышался? Ладно, время терпит, а с меня от повтора не убудет. Григорий Лукьянович Скуратов-Вельский. Я тут подсобил ему малость – дочку его старшую сосватал удачно. Хоть и древен род Годуновых, а знакомцу самого государя Иоанна Васильевича отказать не смогли, ударили по рукам. Только ты об этом молчок пока. И о том, что аглиц- кая королева даже царским послам парсуну сию не доверила, хотя, когда я в Лондоне проживал, там и Степан Твердиков, и Федот Погорелов пребывали, тоже помалкивай, но смекай. Оба из ваших земель, ан королева Елизавета не им – мне, яко ее родичу, хошь и дальнему, поручила лик сей красавицы до Иоанна Васильевича довезти. А почему?
– А почему? – растопырил уши подьячий.
– Да потому что опаску имела,- пояснил я.
– И с каким же ты кораблем в Колмогоры прибыл? – прищурился Митрошка.
Я почти чудом не попал в расставленную ловушку. Можно сказать, повезло, причем на сей раз удача таилась в… моем незнании. Если бы Валерка ухитрился узнать названия английских кораблей, прибывающих в Колмогоры в те годы, я бы обязательно ляпнул, но времени было мало, и разыскать список у него не получилось. Именно потому он чуточку изменил версию моего прибытия в Россию. Мол, все в тех же конспиративных целях, чтобы злобные враги королевы не смогли вычислить ее посланника, меня вначале отправили из Лондона в Копенгаген, а оттуда в Ригу. Далее я следовал по Западной Двине и вышел на русские просторы.
Примерно в этом ключе я и изложил все Митрошке, который в ответ почесал в затылке, недовольно пожевал губами и неохотно кивнул, так и не произнеся ни слова. То есть вроде бы и согласился, но скрепя сердце.
Еще бы. Если имена прибывших из Англии купцов фиксировались и вычислить отсутствие моей фамилии в списках прибывших легче легкого – вопрос лишь времени, то совсем иное дело – Рига. Там, разумеется, тоже велись какие-то журналы, но покопаться в них в нынешнее время представителям Руси, считающейся злейшим врагом Ливонии, невозможно.
– Но и ты о моем пути тоже молчок, – строго заметил я подьячему,- Это я уж так тебе, по-свойски, чтоб понял ты наконец, кого повязал.
– Повяжешь тут,- не унимается подьячий,- А что за плоды ядовитые с собой вез? Отколь мне знать – то ли и впрямь для лечбы, то ли отрава. И где они ныне? Куда дел?
– Плоды эти обычные помидоры,- отвечаю.- На Руси и впрямь неведомы. Они из Нового Света, где мне жить довелось. Иначе их еще золотыми яблочками именуют. И не отрава это вовсе. Хотел я татей припугнуть да страху напустить, но не вышло. Да ты про них у любого купца спроси, который в Испании побывал, он тебе то же самое расскажет.
– Где побывал?, – не понял подьячий.
Все-таки нельзя за несколько дней освоить особенности языка. Пускай и родной, но четыреста с лишним лет разницы чувствуются. А практики у меня в той же Кузне- чихе – кот наплакал, вот и прокалываюсь. Хорошо, что я вроде как иностранец, а им простительно.
– У вас их землями гишпанскими именуют,- вовремя припомнил я.- Потому и не нашли их твои люди, что я все сам съел с голодухи. Да еще вон с холопом своим поделился. Коль мне не веришь али сомневаешься, его поспрошай.
Тут я вообще не врал. Помидоры мы действительно съели на первом же вечернем привале, когда еще не добрались до Кузнечихи. Пошли они за милую душу. Апостол поначалу наивно решил, что я захотел покончить счеты с жизнью. Он даже перехватил мою руку, но я растолковал ему, что если их как следует или даже слегка посолить, то вся отрава тут же бесследно пропадет.
– И не жаль тебе златых яблочек? – спросил он,- Ты же сказывал, что князь Долгорукий…
– Покойник их все равно не донесет, и меха мертвецу ни к чему,- перебил я его,- А я непременно помру с голоду, если не поем. К тому же у меня самого кой-какая болезнь объявилась. От переживаний, наверное. Вот я ее и излечиваю.
Поверил, чудак-человек. Он вообще очень доверчивый. Правда, съел только половинку одного помидора. Вторую лишь поднес ко рту, но тут же ойкнул:
– Так у тебя ж болесть, дядька Константин. Ты уж сам их…
Как я ни уговаривал, больше не притронулся. Дескать, сыт он уже. Заботу обо мне проявил. Ишь ты. Таких обижать все равно что ребенка избивать – грех непростительный. А уж плетью лупить, не говоря про дыбу, и вовсе. Кстати о плетях…
– Токмо ты с бережением вопрошай,- небрежно роняю я подьячему.- Малец из верных. Верю я ему, не продаст. А ежели ты его с дитем нянчиться заставишь, то он потом для меня негож станет.
Кажется, все правильно. Именно так заморский негоциант и должен выражаться – грубо, цинично, исходя исключительно из собственной корысти, иначе Митрошка моей заботы о парне не поймет.
– Поспрошаю,- кивает подьячий.- Токмо боязно мне. Вдруг вы с ним сговорились? Но не беда. Тут ведь из разных земель купчишек хватает. Ежели расстараться, то можно и из гишпанских земель сыскать. Глядишь, и яблочки златые сыщутся. Ты как их, еще разок отведать не против? – И пытливо уставился на меня.
Что, мол, на это ответишь?
– Коли угостят им, съем на твоих глазах,- твердо пообещал я,- Да еще второй попрошу, потому как в брюхе давно урчит. Нерадостно меня на русской земле встречают, ой нерадостно. Чуть ли не каждый обидеть норовит,- И, как финальный аккорд, еще раз напомнил: – Мыслю, не пожалует Иоанн Васильевич дьяков из Разбойной избы, кои так татям попустительствуют.
– Нешто у вас нет таковских? – затравленно огрызнулся подьячий.
Проняло мужика, как есть проняло. Вон как глазенки забегали. Понятное дело – грозен царь-батюшка. Даже по нынешним меркам сурового шестнадцатого века брать, все одно – без меры грозен. А если с нашими критериями подходить, то вообще зверюга и явный конкурент Сталина по своим злодействам. И получается, что если я пожалуюсь, то тут можно лишиться не места – головы. Да еще хорошо, если сразу. Для нынешних ребятишек это уже счастье. Вот только не получится сразу. Из подвалов у Ма- люты здоровыми не выходят – или бредут еле-еле, или их на плаху волоком тащат.
Опять же я не просто так проводил время в Кузнечи- хе – все сплетни выслушал, и не только деревенские. Сами-то селяне от своих домов ни на шаг – худая здесь земля, сплошной суглинок, так что хлебных излишков у них отродясь не водилось, но от залетных купчишек новостей наслушались будь здоров. Да и я тоже не зря историю штудировал про это время, а потому и без них знал, что произошло на Руси совсем недавно, в конце прошлого года. Ужас.
Если быть совсем кратким, то основное веселье царя началось с того, что он, обвинив во всех смертных грехах двоюродного брата, князя Владимира Андреевича Ста- рицкого, заставил его выпить яд, причем вместе с женой и тремя детьми.
Случилось все это прошлой осенью, то ли в октябре, то ли в ноябре, да оно и неважно. Куда интереснее то, что царь почти тут же принялся готовить карательный поход против жителей Новгорода, которые якобы замыслили против него измену. Поход этот начался в декабре, причем в пути, как деятельный человек, Иоанн Васильевич времени даром не терял. Наверное, рассуждал, что если, мол, Новгород затеял измену, то и остальные города тоже, только она еще не вскрылась.
Одним словом, там, где он шел, мало никому не показалось. Он даже прохожих, которые встречались его войску по пути, и то живьем не отпускал. Чтоб, значит, никто не предупредил. А уж что творилось в городах, в которые он заходил на постой,- Стивен Кинг со своим воображением и скудной американской фантазией отдыхает.
Начал дяденька с Клина, а дальше пошло-поехало. Ребята его тоже под стать главарю – не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. В Твери царь вообще мародерствовал аж пять дней, попутно велев придушить бывшего митрополита Филиппа, который после низложения проживал неподалеку в одном из монастырей. Тогда-то и пострадала родная Чуриловка моего Апостола. Пострадала ни за что – просто подвернулась на пути, вот и…
Самой Твери тоже досталось изрядно. Довелось мне потом полюбоваться на этот город. Ну и пакостное же, доложу я вам, зрелище. Есть такая поговорка: «Как Мамай прошел», так вот в Твери, на мой взгляд, побывало сразу три Мамая, причем вместе с Чингисханом и Батыем, а потом еще потоптался Гитлер со своими эсэсовцами. Для надежности. Всей радости у тамошних горожан – стены сохранились, да еще каменные церкви с монастырями, а в остальном картина та еще. Но я отвлекся.
Потом, уже в январе, настала очередь Новгорода, где царские орлы зависли аж на шесть недель – видать, было где разгуляться. Как мне рассказывали в Кузнечихе, погибло тысяч шестьдесят. Реку Волхов вообще запрудило трупами так, что поднялась вода. Преувеличивали, конечно, не без того, но то, что число погибших составило не одну тысячу, а скорее всего, и не один десяток – железно.
Однако этот козел в царском венце и тут не угомонился, рванув в Псков, чтоб и там попить людской кровушки. Правда, в Пскове он развернулся не сильно. Сплетни ходили разные, дескать, юродивый его напугал, но я так мыслю, что все было гораздо проще – насытился царь-батюшка. Упыри, они ведь тоже рано или поздно насыщаются. Пускай и на время.
А ведь подьячий еще не знает, что к нынешнему лету Иоанн Васильевич опять оголодает и устроит публичные казни в Москве. Причина все та же – мол, изменники из Новгорода договаривались со столичными, чтобы его погубить. Вообще-то для меня удивительно скорее то, что на самом деле заговора, как я понял, не было вообще. То есть никто против этого скота ничего не замышлял, хотя надо бы.
В Москве же под нож и топор пойдет не простой люд – из именитых. Хватит и окольничих, и бояр, а самое главное – «крапивного семени», как наш народ уже тогда «ласково» именовал чиновников царских приказов, всяких там дьяков и подьячих. И убивать их станут не просто так – с выдумкой. У главы Посольского приказа дьяка Ивана Висковатого каждый из тех бояр, что останется чист, по царскому повелению лично отрежет что-нибудь ножом. Казначея Фуникова, то есть, если по-современному, министра финансов, попеременно станут обливать то кипятком, то ледяной водой. Ну и так далее. Из иных приказов лягут на плаху по пять и больше человек.
Да и в Разбойной избе тоже народ пострадает. Я даже мог назвать кое-кого по памяти, не глядя в оставшийся при мне списочек казненных. Хорошая штука, доложу я вам. Мне его Валерка составил, чтобы я, упаси бог, не стал водить дружбы ни с кем из перечисленных, а то опомниться не успею, как заметуг в общую кучу.
– И в Англии таковские имеются,- кивнул я,- Только из тюрем сидящих в них душегубов да татей они нипочем не выпустят. Ты сторожей хоть с головы до ног серебряными шиллингами осыпь – не поддадутся. А у вас, как мне ведомо, случается и такое. Ты про Григория Шапкина слыхал ли?
Ох, как он на меня воззрился. Значит, точно слыхал. А может, как знать, даже ходит под его началом. Э-э-э, тогда мне надо поосторожнее, чтоб он в попытке замести следы и меня не укокошил.
– Сказывал мне кое-кто, что его песенка спета,- добавил я торопливо.- Потому и упреждаю: держись от него подале. Дыба по Григорию давно плачет, горючими слезами заливаясь, но к этому лету он непременно с ней свидится. Ну и сам тоже поразмысли.
А поразмыслить Митрофану Евсеичу и впрямь есть над чем. Он, конечно, находится не в числе преступников – по другую сторону, но на Руси от сумы да от тюрьмы, а в это время и от плахи зарекаться не стоит. Да и не дурак подьячий. Прекрасно понимает, что схваченные новгородцы, которых сейчас пытают в Москве, совершенно ни в чем не повинны, и кого они назовут в числе своих сообщников – неведомо. Точнее, ведомо, но только царю и палачам. Кого они подскажут, тот и покатит прицепом, а уж выбивать после этой подсказки нужные признания – дело техники. Всего-то и надо – подвесить на дыбу да заставить нянчиться с «дитем». Не признаются? Ну тогда в качестве отдыха положат этого человека на «боярское ложе», чтоб мозги «прогрелись», да и все остальное тоже.
Так что есть над чем призадуматься Митрофану Евсеичу, над чем поломать голову, пока она еще у него на плечах. И пусть он не знает о грядущем московском «представлении», но и сам должен догадываться, что после массовых казней во время «новгородского похода» прошел уже месяц, и не исключено, что царь-вампир опять проголодался. Да и не обязательны они, массовые-то. Нашему подьячему сойдет и в индивидуальном порядке. Какая ему разница – сто голов слетят с плеч вместе с его собственной или одна-две.
Встал подьячий, в тулупчик свой бараний закутался – никак озноб пробил – походил в задумчивости, снова сел.
– Я тут всего с месяц,- буркнул он.
Получается, вроде он оправдывается передо мной. Очень хорошо. Значит, прочувствовал и осознал. Теперь можно и отпустить палку, а то перегнешь – треснет, но не палка, а моя спина. Возьмет да и решит, что надежнее всего концы в воду. Меня то есть. Как Иосиф Виссарионович учил: «Нет человека – нет проблемы». И все. И шито-крыто.
– Слыхал я уже о тебе. Сказывали людишки, что за последние седмицы и впрямь поменьше озоровать стали,- подтвердил я его слова.- И о том можно царю-батюшке поведать.
Тяжел взгляд у подьячего. Буравит так, словно в душу заглянуть хочет. Оно и понятно – боится ошибиться, вот и силится уяснить, правду я сейчас сказал или нет.
– Да ты не боись, Митрофан Евсеич,- успокаиваю я.
Сам же будто невзначай кладу руку на стол, а на ней…
Так и впился подьячий – глаз от моего перстня отвести не может. А камень, словно и впрямь что почувствовал, так расстарался – даже у меня от искорок зарябило. И странное дело – темно ведь в подвале. В Питере, когда белые ночи, и то светлее на улице, чем тут, где из светильников пяток плошек на стенах, да еще на столе подсвечник-тройняшка, вот и все. Угли же и вовсе не в счет – жару от них много, но света они не дают. И тем не менее светится мой лал. Чуть пальцем шевельнул, и тут же новая струйка искорок во все стороны, да не простыми брызгами – разноцветными. Даже чудно.
– То мой тайный знак,- пояснил я лениво.- Буду у палат государевых, им и извещу Иоанна Васильевича, что прибыл, мол, да не просто, а с радостной вестью.
Смотрю, а по лицу подьячего уже и пот потек, и не каплями, а целыми ручейками. Не иначе как я своей цели не просто достиг – перескочил родимую. Пора назад поворачивать, в смысле снова успокаивать, а то как бы чего не вышло.
– Особого зла я на тебя не держу,- напомнил еще раз,- Чай, не по своей воле ты меня поймал – службу государеву исполнял, да не просто так – с пониманием, с усердием, да еще и с выдумкой. И про обоз купеческий, как приманку для татей, тоже славно. Сам придумал или подсказал кто?
– Сам,- расслабился подьячий и вытер пот рукавом. Значит, пришел в себя.
– Это хорошо, что сам,- одобрительно заметил я,- Такие людишки Иоанну Васильевичу ох как нужны. А что худороден, так это не беда. Сам ведаешь, разных он привечает. По нынешним временам худородство, если помыслить, не в упрек, а в похвалу. Иной родом из именитых, а копнешь в душе – гниль одна да желчь ядовитая на государя нашего. Сказывал мне про таковских Григорий Лукьянович,- Это я уже так, на всякий случай напомнил, а то вдруг позабудет про мое знакомство с Малютой.
Совсем расслабился Митрофан Евсеич. Улыбается, головой кивает в такт моим словам. Только недолго это было, минуту, не больше. А потом вдруг как подскочит, как хрястнет по столу своим кулачком, да с маху, от всей души, аж доска застонала. А глаза вообще ошалелые, будто ацетона нанюхался.
Видать, снова я прокололся, и крупно. Знать бы только где.
Но на сей раз бог миловал. Не в мой адрес предназначался его гнев. Это он против татей злобствовал, которые напали на царского посланца. Что-то вроде выражения солидарности, пускай и запоздалой.
А я до конца дожимаю. Ехать-то мне не на чем, вот и намекаю, чтобы тот, кто такое безобразие допустил, за него и раскошелился. Правда, тут уж подьячий уперся, не сдвинешь. Оно и понятно. Мало того что одарил купца ефимками, так теперь еще коня подавай да деньжат на дорогу отсыпь. А не давать боязно – такого гонец наговорит, сто раз потом пожачеешь, что пожадничал.
Но Митрофан Евсеич и тут ухитрился выкрутиться, да как ловко.
– Тебе надобно неприметно проскочить в Москву? – спросил он задумчиво.- Ну а неприметнее, чем с торговым поездом,- (это у них так обоз называют),- не придумаешь.
Словом, всучил он меня тому, кто и донес – торговцу Ицхаку бен Иосифу. Тот на свою беду еще грузился у ста- рицкой пристани, гак что проезд я себе обеспечил. Одно худо – не вызволил я из темницы Апостола. Отказался мне его выдать подьячий. Наотрез.
– Сам зрил – указал на него Посвист,- сокрушенно разводил руками Митрошка,- Как же можно?! Опосля ты первый и учнешь в меня перстом тыкать. Мол, на Руси за мзду татей выпущают. Да уже не на одного Григория Шап- кина укажешь, а и на меня с ним заодно.
Но это была, так сказать, официальная причина. Фактическая же заключалась в том, что я его чересчур сильно запугал. Как ни старался соблюсти меру, но все одно – перебор. Вот Митрошка и оставил у себя Андрюху. Для страховки. Ежели тайный посланец королевы поведает о подьячем что худое, то у него тут как тут Апостол. Вот, мол, каковы слуги у этого посланца – тати первостатейные. Разве ж я мог поверить, что сей Константино не умышляет ничего худого, глядючи на этого Андрюху?! Да нипочем!
И тут я тоже ничего не нафантазировал. Об этом мне сказал сам Митрошка. Почти без намеков. Открытым текстом.
Вот так взял хозяин щенка на руки, да не удержал, выронив в ледяную воду. А берег-то крут, самому не вылезти. Говорил же я себе: не бери парня. Да куда там – доброе дело захотел учинить, как Иванушка в сказке «Морозко».
Вот судьба в лице сказочного старичка-боровичка и состроила мне медвежью морду…
И с пещерой получилось из рук вон плохо. Нет, попасть я туда успел. Скрывать мне было нечего, поэтому я выспрашивал все в открытую. Мол, хочу в этих краях построить себе домишко, но чтоб как в Италии, то есть из камня, а то уж больно часто у вас на Руси пожары происходят. Так вот где бы мне этого камня наломать?
И показали, и даже проводили. Пока шла погрузка, я успел обернуться и туда и обратно. Разумеется, с людишками Мигрофана Евсеича, которые от меня ни на шаг. Дескать, чтоб я в третий раз татям не достался.
Вот только радости мне эта поездка не доставила – скорее уж наоборот.
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 9

ПЕРСТЕНЬ ЦАРЯ СОЛОМОНА

И как я себя ни настраивал с самого первого дня, что эта Серая дыра скорее всего в шестнадцатом веке еще не работала, поэтому мне суждено зависнуть тут на всю оставшуюся жизнь, все равно на душе заскребли кошки. Только тогда, когда я сунулся в поисках прохода влево и не нашел его, да и то не сразу, а спустя время – лазил битых два часа,- я по-настоящему осознал, что завис тут навсегда. Аж мороз по коже.
Получается, отныне и до самой смерти моими собеседниками, соседями и прочими будут такие, как этот подьячий, как эти тати, а в лучшем случае как мой бывший спутник Апостол да деревенские жители.
Лишь потом, ближе к вечеру, уже вернувшись обратно, вспомнил еще про одного, пускай пока что потенциального спутника – княжну Марию. Нет, не так. Про мою Машеньку. А как вспомнил, так даже удивился – да какая разница, где жить, какое имеет значение, тысяча пятьсот семидесятый год сейчас на дворе или начало двадцать первого столетия?! Лишь бы она рядом, лишь бы глаза ее видеть, руки касаться, волосы гладить, губы целовать.
Может, для кого-то это будет звучать странно, уж больно высокой покажется плата. А мне таких жаль. Значит, не любили ребята вот так вот, от всей души, чтоб нараспашку! И плевать на все остальное! К тому же я вовсе не собираюсь жить с ней в голоде и холоде. Что у меня, головы на плечах нет? Пускай царскими хоромами и не обеспечу, но мало-мальский комфорт создам. В лепешку расшибусь, а создам!
Да и не об этом мне сейчас надо думать, а о том, как до нее добраться. Псков-то с Новгородом в одной стороне, а Москва, куда меня везут, совсем в другой. Можно сказать, в противоположной. Там хорошо, но мне туда не надо. Получалось, что побег – задача номер один, ну а как выполню, то стану размышлять о выполнении других. Так, глядишь, и дойду до конечной цели.
Предварительный расклад был такой – дотянуть до Твери, от которой, насколько я помнил, открывается куча путей на север, в том числе и к нужным Мне местам. Где именно живут Долгорукие – леший их знает, но о таком достаточно известном княжеском роде в Пскове или Новгороде непременно должны знать, и проблем с поиском возникнуть не должно.
«Значит, так,- мурлыкал я мысленно,- К Твери мы подъезжаем, а там рысцой, и не стонать…»
Бессовестно переделанная мною песня Высоцкого вселяла дополнительную уверенность, что все получится как надо, но… не тут-то было.
Что пообещал – в смысле плохого – подьячий Ицхаку, в случае если он меня не доставит в целости и сохранности до Москвы, я не знал, да и никогда уже не узнаю. Убежден только в одном – много. Очень много. Содрать с живого шкуру, настругав ее тонкими ломтями? Возможно. Подвесить на дыбу и заставить нянчиться с трехгодовалым брев- ном-дитем? И с этим не спорю. Посадить на кол? Четвертовать? Колесовать? Охотно верю. Но убежден, дело не ограничивалось даже всем вместе взятым – было нечто настолько страшное, чего я по причине отсутствия нужных знаний не могу даже предположить. Может, товар отобрать?
Почему я так решил? А как же иначе, если Ицхак и его люди меня пасли даже ночью. Когда мы остановились в Твери, один из его громил вообще сопровождал меня неотлучно. Честно говоря, я такого не ожидал, потому и немного растерялся. Когда придумал выход, мы уже снова сидели в ладьях и плыли дальше, а нырять в ледяную воду – я столько не выпью. Потом свернули на Ламу. Ее с Волгой не сравнить, гораздо уже, но все равно апрель есть апрель, а контроль никак не ослабевал.
Впрочем, к этому времени я перестал дергаться, вспомнив, что половина бояр в этом веке проживала в Москве, причем чуть ли не на постоянной основе вне зависимости от места расположения своих вотчин и поместий. Особенно те из них, кто входил в опричнину. Входят ли туда Долгорукие, я не знал, но почему-то был уверен, что хоть кто-то из их семейства непременно должен жить в столице. Получалось, что особо трепыхаться ни к чему – как знать, возможно, ни в какой Псков мне ехать вообще не придется.
И я уже стал подумывать о том, как провернуть шикарнейшую комбинацию, то есть и впрямь появиться перед царем и нагло заявить, что я, дескать, прибыл с тайным посланием от королевы Елизаветы.
А что? Учитывая краткосрочность моего визита на туманный Альбион, незнание многих герцогов и лордов вполне извинительно, тем более кое-кого я все-таки назвать бы сумел, причем из самых важных персон. Например, Уильяма Сесила, он же лорд Берли. Между прочим, главный секретарь королевы, круче некуда. Плюс к нему сэр Франциск Уолсингем. Тоже фигура из крупных – говоря современным языком, начальник всей разведки и контрразведки Англии. Есть и кого добавить, пускай не из столь крупных, но тоже о-го-го. Как вам первый дворянин королевства Томас Хоуард, он же герцог Норфолкский, или Толбот, граф Шрусберийский? Словом, могём.
Кому передать привет из местных англичан, я знал плохо. Разве что Антонио Дженкинсону, если он тут, или Джерому Горсею, но он должен подкатить только через пару лет. Но оно и не обязательно. Визит же у меня тайный, так что никаких лишних контактов. А уж как половчее наврать – за пару-тройку дней придумаю, как нечего делать.
Одна беда – полное незнание английского. То есть когда-то в школе я его знал, но и тогда от силы на тройку. Не было у меня желания учить его, вот и… Получалось, что королева дала поручение не просто залетному итальянцу, но к тому же человеку, совершенно не владеющему ее родным языком. Даже если учесть, что я дальний родич невесты, все равно не состыковывается. Она что, совсем дура? А если со мной заговорят по-итальянски купцы, то тут и вовсе хана. Новый Свет – это хорошо, но я же должен был освоить хоть что-то, пока искал отца, вернувшись из Америки. И по-испански тоже не ахти, а ведь согласно версии жил там какое-то время у Дон Кихота Ламанчско- го. Это как объяснить? Травмой головы? В двадцать первом веке такая версия, может, и прошла бы, но тут… Получается, после тщательной проверки мне останется только сказать своей далекой возлюбленной «Чао, бамбино» и добровольно шествовать в подвал к Григорию Лукьянови- чу, встречи с которым я вовсе не жажду.
Я даже немного расстроился – уж очень заманчивым показался мне этот вариант, несмотря на всю его хлипкость. Да, риск имелся, и немалый, но зато какие перспективы по службе! А они мне не просто нужны – необходимы. Ведь что выходит? Обратной дороги для меня нет, значит, жить здесь. А кем? Значит, надо уже сейчас думать, как выбиться наверх. Причем выбиться даже не столько для обеспечения комфорта своей Маше – для зарабатывания денег имеется и купеческое дело, а хотя бы уже для одного того, чтобы заполучить ее в жены.
Ну кто ее сейчас выдаст за меня? Как-никак княжна, а тут какой-то безродный иностранец Константино Россо- шан… ой, то есть Монтекки. Пошлет меня ее папа, как пить дать пошлет, а за наглость еще и отдубасить повелит – челяди-то хватает.
Вот и получалось, что от будущей должности зависит даже не богатство, а куда выше – любовь и счастье. То есть надо обязательно выбиваться в люди, притом не простые, поскольку титулов с чинами мне не светит. Во всяком случае, царь даже своему любимцу Малюте Скуратову и то не дал боярской шапки. Да что боярской – окольничим и то мужика не сделал, так чего уж там обо мне говорить. Получается, надо заменить титул приближенностью к царю. Это уж будет совсем другое дело. Взять все того же Григория Лукьяновича. По сути он – главный палач и только. Родовитых предков за душой – ноль. А ведь выдал одну из своих дочек за князя Дмитрия Шуйского, а эта фамилия из самых что ни на есть именитых. Если на европейский манер – принцы крови.
С другой стороны, лезть наверх нужно с опаской, чтобы соблюсти меру – то есть приподняться до ближнего окружения, но в то же время не докатиться до царского любимчика, уж очень лихо царь Ваня с ними расправляется, и примеров тому тьма-тьмущая.
Вон Федор Басманов. Уж как его царь миловал , как любил, да не только душевно, но, как говорят, и телесно. А чем он закончит, причем не далее как этим летом? Мало того что ему придется по повелению Иоанна IV зарезать своего отца, так ведь и этим он лишь спасет себя от смерти, не больше, а в ссылку все равно ушлют.
Или взять князя Афанасия Вяземского. Всего год назад царь даже лекарства принимал только из его рук. И это при всей его мнительности и страхе перед возможным отравлением. Во какое доверие! А чем все кончится через несколько месяцев? Палками, ссылкой в Городец и скорой смертью от ран, полученных во время пыток.
Нет уж, как только женюсь, так сразу надо куда-нибудь сваливать. К примеру, воеводой, причем чтоб от Москвы меня отделяло не меньше полутысячи километров, в крайнем случае, несколько сотен. На худой конец, можно и вовсе покинуть Русь. Но это уже когда вовсе некуда будет деваться.
И дело даже не в отсутствии знаний иностранных языков. Они как раз ерунда. Когда тебя окружают сплошные учителя и море практики, выучить тот же польский, немецкий или английский – плевое дело. Вот только Европа есть Европа, и душа у меня к ней не лежала. Совсем. Уж очень много отличий.
То, что она заросла грязью,- не беда. Кто помешает мне выстроить возле дома хорошую баньку и париться в ней в свое удовольствие? Религия? Я же говорил, мне что аллах с Магомедом, что Саваоф с Христом, да даже Яхве с Моисеем – все на одно лицо. Правда, тут уже сложнее – нельзя забывать про Машу. Ей-то даже не христианство нужно – подавай именно православие. Впрочем, и тут можно выкрутиться. Например, построить маленькую православную церквушку исключительно для семейных нужд.
Но уж больно чужая мне эта Европа по своему духу. Перефразируя Киплинга, можно сказать, что Европа – это Европа, а Русь – это Русь, и вместе им не бывать. Никогда. Искусственно соединить можно, но оно ведь при желании и зайца можно научить курить, только ничего хорошего из этого не получится. Сотрудничать, торговать – это одно. Оно не просто допустимо, но и полезно для нас. А вот быть вместе, едиными – пас. Чужие они нам. И мне чужие. Так что побег в их глухомань остается, только когда ничего другого не останется. Такой вот грустный каламбур.
Ас английским, конечно, жаль. Его незнание разом обрубает все мои радужные перспективы. Блистательные, между прочим. У царя меня бы и приодели, и приобули, а теперь, по здравом размышлении, что получается? Ну рвану я из Москвы только меня и видели, а дальше-то что? Есть нечего, денег нет, одет хоть и более-менее, но даже не на уровне именитого купца из самых зажиточных, не говоря уж о боярах. Кем я появлюсь перед Машей, а главное, перед ее папашей? Потому я немного и расстроился. На время.
Думай, Костя, думай! Но, как я ни ломал голову, все равно на ум ничего не шло. Лишь после того, как одолели волок на Ламе и плюхнулись в московские притоки, меня осенило.
«А не надо тебе, парень, ничего придумывать,- сказал я своему отражению в воде,- Государь по «доброте» своей все за тебя придумал, в том числе и финансовый вопрос решил. Кого будут терзать в июле? Правильно, новгородцев, но не только. Там еще и москвичи пойдуг на плаху, да не простые, а именитые, у которых денег куры не клюют. Все равно Иоанн Васильевич обдерет их перед казнями как липку, а у него золота с серебром и так видимо-невидимо, так что перебьется гражданин Грозный».
К тому же список казненных мне Валерка приготовил. Правда, сделал он это для того, чтобы я к ним не совался, а у меня получается совсем наоборот, для краткого, но весьма полезного знакомства, но ничего страшного. Конечно, грабить покойников – звучит цинично, но спасти их у меня все равно не получится – кто ж поверит, что я знаю будущее. Выйдет только хуже – для меня, разумеется, потому что первый из числа тех, к кому я обращусь, сдаст странного фрязина со всеми потрохами. Ему это навряд ли поможет, а вот мне придется худо. Значит, говори не говори, толку все равно не будет, а так хоть разживусь деньжатами.
Вот только желательно мне с этим делом поторопиться, поскольку сами казни начнутся не скоро, двадцать пятого июля, но брать и вязать народ станут значительно раньше. Как бы Иоанн Васильевич меня не опередил.
Радовался я этой идее примерно до того времени, пока снова не поглядел в реку. Вода не зеркало, но видно неплохо, так что взгляд со стороны состоялся, и я понял, что в таком затрапезном виде ни один человек, находясь в здравом уме и доброй памяти, не то что тысячи – рубля не одолжит. Да что рубля – вообще на крыльцо не пустит. Получалось, надо искать компанию.
А тут, словно услышав мои слова, подвалил купец. Скучно ему стало сидеть в своей крохотной каюте, вот он и выбрался на свежий воздух. Получилось как в поговорке: на ловца и зверь бежит.
Это, кстати, далеко не первый случай, когда он вот так вот совался ко мне со своими разговорами. Не знаю, он то ли чувствовал передо мной вину – все-таки сдал меня властям, да и теперь вот стал тюремщиком, то ли просто нуждался в собеседнике, поскольку людей из числа своей национальности имел всего одного – пожилого и вечно озабоченного Абрашку, в голове которого, как я успел заметить, вертелись только цифры и возможная прибыль.
Ицхака же помимо доходов – не иначе как давала себя знать пытливая натура, отягощенная обучением в Неаполитанском университете,- тянуло еще и на философию. С моим металлургическим его университеты, конечно, не сравнить, но поговорить с человеком можно, особенно когда нечего делать.
А может быть, я себе просто безбожно льщу, и на самом деле основная, и как знать, не исключено, что единственная причина повышенного внимания таилась вовсе не в жутчайшем обаянии моей персоны, а в том, что красовалось на моем пальце? Во всяком случае, когда Ицхак впервые увидел перстень на моей руке, он так и впился в него глазами. Если бы они могли есть, то плакало бы мое украшение. Он и жевать бы его не стал – так и проглотил бы за один присест. Да и потом, когда немного успокоился и перестал откровенно пялиться, нет-нет да и скашивал на него горящие от вожделения глаза.
Но от вопросов относительно перстня, он, как ни странно, воздерживался. Единственное, что спросил, так это откуда у меня такая драгоценность. Я ответил, не вдаваясь в подробности, что это подарок моей нареченной, которую хочу разыскать и жениться на ней. Ицхак кивнул и больше к этой теме не возвращался. Как отрезало. И ведь чувствовал я, что разбирает его любопытство, да еще какое, но купец держался стойко, не поддаваясь соблазну.
Приметил я и еще одно. Именно после того, как он увидел перстень на моей руке, появляться подле меня купец стал гораздо чаще. Часа не проходило, чтобы он не подошел с каким-нибудь невинным пустячным предложением или вопросом. Я тоже не возражал против этого налаживания контактов, поэтому уже во второй вечер, когда он в очередной раз что-то у меня спросил, сумел изрядно заинтересовать почтенного купца, и наша с ним беседа продлилась чуть ли не два часа. А чего еще делать на воде? Способствовал сближению и возраст – нам с ним, скорее всего, было либо одинаковое количество лет, либо плюс-минус год, от силы два.
Болтали о разном. Власть на Руси и уж тем паче критика ее действий – темы табу, ну а все остальное – сколько угодно. Ицхак при этом все время старался прощупать меня, а под конец, видать, отчаявшись, ну и осмелев тоже, выдал чуть ли не прямым текстом: мол, удивительно ему, как это я вышел живым из Разбойной избы, да еще на своих двоих, то есть невредимым. Я недолго думая тут же ответил:
– Не только мне одному повезло. Сдается, что мы оба отделались легким испугом.
– Я видоком был,- не отступал купец,- Конечно, им тоже иной раз достается, но все полегче, чем тем, кого подозревают в лихих делах.
– А я,- говорю,- не только видок, но и пострадавший. Потому меня и разыскивали, чтоб про злодейства татей поведал.
Подозрения купца вроде бы рассеялись, но не все. На другой вечер Ицхак в ходе нашей беседы, рассказывая о распоряжении подьячего относительно меня, как бы мимоходом выдал:
– Voule vederli subito(Приказал доставить немедленно) .- И уставился на меня в ожидании ответа.
Скорее всего, загадочная фраза была на итальянском, но что именно – пойди пойми. Пришлось неопределенно пожать плечами и напустить на лицо эдакую многозначительность.
– Нуда, – после недолгого колебания невозмутимо заявил я,- Он такой.
Попал или нет – не знаю, но вижу, купец не унимается. Рассказывая о себе, он упомянул, что в настоящий момент попал в situazione senza soluzione. Знакомое, хоть и порядком искаженное слово «ситуация» чуточку помогло, и я глубокомысленно заметил:
– Ситуации бывают разные, но, как правило, они всегда далеко не такие тяжелые, какими мы их представляем.
Но на третьей фразе, когда Ицхак заметил, грустно улыбаясь: «Zwei Seelen wohnen, ach, in meiner Brust…», я не выдержал, решив «расколоться» и пояснить:
– Хотя меня вывезли из Рима в двухлетнем возрасте, но все равно чувствую, почтенный Ицхак бен Иосиф, что ты говоришь на языке моей родины. Жаль только, что я ничего этого не понимаю,- И выдал на-гора кусочек нашей с Валеркой домашней заготовки.
Мол, об известной вражде двух кланов – Монтекки и Капулетти – в свое время в Риме слагали легенды, а один английский сочинитель и вовсе поклялся о ней написать. Вот меня и решили вывезти от греха подальше, чтоб я уцелел, а пока плыли по морю в Испанию, где жил наш родич, налетела буря, порвала паруса и сломала мачты, из-за чего корабль после несколько недель беспомощно скитался по безбрежным океанским просторам.
В результате остатки команды в числе всего пяти человек, а также я вместе с мамой-русинкой оказались выброшенными на далекие берега Нового Света, попав к индейцам племени могикан, и добраться до более цивилизованных мест с крошкой сыном у нее не было ни малейшей возможности. К тому же и особой необходимости к этому не было – вождь племени Чингачгук Большой Змей отнесся к моей матери очень ласково. Вот так и прошло мое босоногое детство и отрочество. Впрочем, жалеть не о чем – жилось мне привольно, так что я доволен. А места там и впрямь красивые, одно только озеро Онтарио чего стоит. И начинаю повествовать о диковинной природе тех мест, о зверях, которых я там повидал, и прочее. Задача одна – чтобы купец устал слушать и сам перевел разговор на другую тему. Вроде управился.
А на четвертый вечер, после того как я вскользь позволил себе пару высказываний относительно христианской религии, причем далеко не положительных, типа того, что настоящий бог один, а все остальное, включая некую загадочную троицу, на мой взгляд, чушь свинячья, в которой даже видные богословы не могут толком разобраться, он совсем размяк. Дальше наши беседы были гораздо откровеннее. На темы из числа табу мы по-прежнему не говорили, но скорее не из-за недоверия друг к другу, а из-за опасения, что кто-то подслушает.
За день до того, как я вспомнил о грядущих летних событиях в Москве, я – как чувствовал – осторожно перевел разговор на мистику, после чего пожаловался, что иногда вижу то, что может произойти, и оно впоследствии действительно происходит. В качестве доказательства я перечислил несколько событий из тех, что уже случились, заявив, будто видел их во сне. Заодно упомянул и о каббале – мол, доводилось кое-что слыхать об этом загадочном учении соплеменников Ицхака, где как раз говорилось о чем-то похожем.
Купец отнесся к этому весьма серьезно. Первым делом он подскочил к двери своей крохотной каютки, где мы сидели, и поправил мезузу – кусок пергамента со стихами из Второзакония, который был подвешен в круглом деревянном футлярчике на дверном косяке. Затем он таинственным шепотом принялся рассказывать мне о каббале, потом о каком-то июните, после чего перешел к повествованию о загадочных книгах «Сефер исцира» и «Зогаре», которые мне надо прочитать и осмыслить, ибо в них, особенно в последней, изложены способы, дающие возможность глубже вникнуть в библейские истины, лучше постичь сокровенное и точно предсказывать это самое будущее.
Вообще-то в моей жизни это был второй разговор о каббале. Причем первый состоялся не так давно – всего-то несколько недель назад в квартире того самого чудаковатого ювелира, который проверял мой перстень на подлинность, из-за чего я и подзадержался со своим отъездом сюда…
В небольшой комнатушке старого консультанта, трудившегося на дому в своей квартирке возле Столешнико- ва переулка, было уютно и тихо. Хозяин был под стать жилищу – этакий благообразный старичок по имени Соломон. Правда, отчество он имел самое что ни на есть христианское – Алексеевич.
Виноват в экзотическом имени ювелира был его папа, который в свое время преподавал в МГУ, страстно увлекался античным Востоком и всю жизнь, подобно Шлима- ну с его Троей, мечтал найти хоть какие-то материальные следы великих еврейских царей – Давида и Соломона. В честь последнего он и нарек своего отпрыска, после чего сынишке осталось болтаться между двух огней – в Израиле с его национальностью делать нечего, да он туда и не стремился, а лезть в большую науку с таким именем тяжко.
Правда, Соломон Алексеевич тем не менее пытался. Я не про Израиль, про науку. Но, как и следовало ожидать, потерпел сокрушительное фиаско. Блистательные познания сумели перевесить лишь на начальном этапе, при защите кандидатской. До докторской его не допустили, благо что повод имелся весьма удобный – слишком экзотической была тема, связанная с магическими, или, как он сам деликатно выразился, временно необъяснимыми наукой свойствами драгоценных и полудрагоценных камней, а также прочих минералов.
Плюнув на науку, оскорбленный в своих лучших патриотических чувствах Соломон Алексеевич в совершенстве освоил акцент одесских евреев, изучил кошерную кухню и… подался в иную сферу – ювелирное дело. Вскоре он приобрел довольно-таки широкую известность, но главным образом как консультант. Порою падкие на мистику клиенты после вдохновенного рассказа Соломона Алексеевича платили за перстенек с бирюзой столько, что хватило бы купить колечко с бриллиантом, так что консультант не бедствовал, хотя жил весьма скромно, давно привыкнув довольствоваться самым необходимым. Однако своим друзьям или просто хорошим знакомым Соломон Алексеевич голову никогда не дурил, да и о мистике отзывался с известной долей здорового неистребимого скептицизма – сказывалось атеистическое воспитание, полученное им в юности.
Андрюху, которого мы вкратце посвятили в курс дела, вывели на старика еще три года назад, когда понадобилось проверить очередную находку. Благодаря характеристике Соломона Алексеевича мой бывший одноклассник выручил за нее втрое больше предполагаемого и с тех пор воспылал к старику безграничным доверием и искренним глубоким уважением, считая его самым главным авторитетом в таких вопросах.
– Лучше него определить не сможет никто. Ни что именно вставлено в оправу, простая красная стекляшка или впрямь настоящий рубин, ни возраст твоей находки,- уверенно заявил он.- Уж если Соломон подтвердит, что перстню четыреста лет, то тут спорить бесполезно.
– Это не новодел,- авторитетно заключил хозяин квартиры уже после беглого осмотра моего подарка, – Ему не меньше… Что за черт?! – Он внезапно изменился в лице, как-то опасливо покосился на меня, Андрюху и увязавшегося с нами Валерку, после чего опрометью кинулся в свой кабинет.
Отсутствовал он долго, не менее получаса, а когда предстал перед нами вновь, то выглядел как человек, который наконец-то на склоне лет сподобился лицезреть самое настоящее чудо. Лицо его чуть ли не светилось от неземного восторга. Так, наверное, мог выглядеть христианин, к которому во время молитвы сошел с иконы какой-нибудь святой и благословил коленопреклоненного прихожанина, или мусульманин, сподобившийся лицезреть самого Магомеда, или иудей, узревший Моисея.
– Вы и сами не представляете, что мне принесли, почтеннейшие,- выдохнул он и умиленно закатил глаза к потолку.- Я, конечно, могу ошибаться, но по всем основным признакам это оно. Можно допустить жалкий процент на глупую злую шутку человека, желающего разбить стариковское сердце, но что-то подсказывает мне…
– Так ему действительно пятьсот лет? – ляпнул я и торжествующе покосился на Валерку.
Соломон Алексеевич досадливо поморщился:
– Разумеется, нет.
– Четыреста? Триста?
– Опять нет.
Пришла пора торжествовать Валерке, но он не ликовал, а скорее уж напротив – сидел такой же расстроенный, как я. Наверное, скептицизм, который он высказал мне по поводу перстня, был у него что-то вроде защитной маски, а на самом деле ему тоже хотелось верить в чудо, которое со мной случилось.
– Оно что, вообще не старинное? – с тяжким вздохом (добивайте, чего уж тут) спросил я,- А камень?
– За три тысячи лет я не поручусь, тут нужна специальная лаборатория, но за две с лишним ручаюсь,- торжественным тоном заверил Соломон Алексеевич.- Камень же… В старину тоже хватало подделок, но ваш к ним не относится.
Мы озадаченно переглянулись.
– А что, две тысячи лет назад на Руси уже делали такую красоту? – недоверчиво переспросил Валерка.
– А при чем тут Русь, почтеннейший? – хмыкнул старик.- Русь здесь вовсе ни при чем. Я также убежден, что это не Рим и не Греция.
Он бережно и с явным сожалением положил перстень на журнальный столик и мечтательно воззрился на него. Отвлекло его лишь деликатное покашливание Валерки.
– У меня к вам несколько необычное предложение,- Соломон Алексеевич наконец обратил внимание на нас.- Вы не могли бы мне его подарить?..
– Чего?! – Я даже ушам не поверил.
Вот же нахал. Сам сказал, что рубин – настоящий, что кольцу две тысячи лет, и тут такое предложение. Есть от чего возмутиться.
– Нет-нет, вы не совсем меня поняли,- заторопился Соломон Алексеевич,- Попутно я могу купить у вас лю-‹ бую вещицу, да хоть вот эти часы на вашей руке, и заплатить за них, скажем, шестьсот тысяч долларов, если мне, конечно, удастся выручить за квартиру полмиллиона. Но – за часы. А вот перстень вы мне просто подарите.
– Дареное не дарят,- заявил я, давая понять, что все разговоры на эту тему бесполезны и продавать перстень я не собираюсь.
– Больше чем я, вам навряд ли дадут, молодой человек,- заверил старик.- При обычной продаже вы сможете выручить за него от силы половину той суммы, что я предложил.
– Да хоть миллион! Все равно не продам,- отрезал я,- Говорю же: подарок.
– От отца? От матери? Или от родной бабушки? – полюбопытствовал Соломон Алексеевич.
– Неважно,- насупился я.
– А почему он так вас заинтересовал, что вы готовы выложить за него двойную сумму, причем столь необычным способом? – осведомился Валерка.
Старик еще раз внимательно посмотрел на меня. Что он увидел на моем лице – не знаю, но, судя по тяжкому вздоху, прочел он правильно и на мысли о получении подарка поставил крест.
– Хорошо. Я отвечу,- И он уныло опустился в кресло напротив,- Вы когда-нибудь слышали о Ключах Соломона? Хотя да, зачем вам это. А я, когда готовил одну из своих монографий, внимательнейшим образом проработал сей документ. Впервые он был издан очень давно, еще в семнадцатом веке, и назывался весьма длинно: «Ключи Соломона, переведенные с еврейского на латинский раввином Абоназаром, а с латинского на французский – Ба- ролем, архиепископом Арля, в 1634 году». Книга содержала длинное и пространное письмо еврейского царя Соломона к своему сыну Ровоаму и касалось исключительно магии – вызова духов и умения командовать ими. А еще в нем содержалась, говоря современным языком, инструкция по изготовлению ряда магических предметов, которые необходимы как для вызова духов, так и для различного рода магических ритуалов.
– Извините, а вы сами во все это верите? – бесцеремонно перебил Валерка.
– Нет, конечно. Явная липа, причем сработана не очень умно. Так, например, никому не пришло в голову, что еврейский алфавит давным-давно не существовал, поскольку сыны Давида за полторы тысячи лет до этого перешли на арамейское письмо. Даже апостолы Христа – тот же Марк, Матфей, Лука или Иоанн – если они, конечно, вообще существовали на свете, писали заметки о жизни и смерти своего учителя именно на арамейском. Моя монография как раз и посвящалась разоблачению этой глупости. Но спустя несколько лет мне попалось другое письмо Соломона. Разумеется, держал я в руках не более чем копию, но написанную именно на древнееврейском языке, что само по себе говорит о давности документа. Я долго с ним бился, пытаясь расшифровать текст. Не скажу, что моя работа увенчалась окончательным успехом…
– Извините, а почему вы решили, что письмо было написано именно на древнееврейском, если, как вы сказали, алфавит давно утерян? – Это дотошный Валерка.
– Рассказывать долго, хотя, если вы пожелаете, я с удовольствием поведаю, чем иврит шомроним отличается от просто иврита, заодно расскажу о самаритянах, до сих пор живущих в горном районе к северу от Иерусалима, об их городе Шхем и храме, выстроенном на горе Гризим, где читают Тору и молятся именно на древнем иврите с весьма своеобразным произношением…
– Мы вам верим,- поспешно заверил заскучавший Андрюха.
– Что ж, тогда я продолжу. Рукопись эта была весьма короткой, в отличие от той чепухи, которую опубликовал доверчивый архиепископ Бароль. Там практически не было рисунков, только приводилось несколько знаков, которые надлежало изображать на перстнях царя Соломона.
– Вы хотите сказать, что знаменитый перстень царя Соломона это и есть…- начал Валерка, но тезка легендарного царя тут же поправил:
– Четыре перстня, молодой человек, четыре. Один из них должен быть с сапфиром, другой с горным хрусталем, третий – с изумрудом, а вот четвертый, точнее первый по списку, именно с рубином. Он же – самый важный. Во всяком случае, все легенды утверждают, что именно в него царь Соломон заточил некоего духа Асмодея.
– Он что, умел колдовать? – усомнился дотошный Валерка,- Как ему это удалось-то?
– Объяснение банальное – царь его попросту напоил, а в перстень поместил обманом. Мол, не верю, что ты в него поместишься, и так далее.
– На «слабо» взял,- усмехнулся Андрюха.
– Что-то вроде этого,- кивнул ювелир.
– Но это же чистой воды сказка! – возмутился я.
– Почти… сказка,- не согласился Соломон Алексеевич.- Что-то в нем и впрямь было. Разумеется, речь не о магии и колдовстве, а, скажем, о неких вещах, пока необъяснимых современной наукой. Например, о зарядке его некой энергией, которая впоследствии излучает определенные волны и настраивает окружающих на покорство и послушание.
– А как же сам царь? Он ведь тоже должен быть покорным и послушным?! – возмутился Валекра.- Несоответствие получается.
– Отнюдь нет,- не согласился ювелир,- Я вижу, что вы, молодой человек, из военных, так что объяснить вам будет гораздо проще, нежели человеку гражданскому. Вам, несомненно, знаком термин «мертвая зона»?
– Вы имеете в виду недоступный для обстрела участок местности? – уточнил мой друг.
– Именно. Этот сектор, насколько мне известно, всегда располагался поблизости от объекта стрельбы. Так и тут. Вполне вероятно, что Соломон не подвергался, образно говоря, обстрелу его перстней. Но тут можно гадать до бесконечности, а я постараюсь покороче, поэтому рассказывать об остальных его украшениях не стану, к тому же они были несколько попроще, хотя тоже представляли собой весьма любопытное явление. Но даже среди них этот стоит наособицу, включая его происхождение. Соломон ведь не просто так на старости лет отошел от религии своих отцов. Потакая женам? Чушь! – насмешливо фыркнул ювелир,- Умный правитель никогда не опустится до такого, чтобы ради личных дел, да еще связанных не с ним самим, а с его женами, плюнуть на столь важный инструмент власти как религия – коней на переправе не меняют. Меня давно интересовала эта загадка, но ответ я нашел именно в том документе. Оказывается, ему пообещали эти перстни и всю магию взамен за отречение от Яхве. Отрекаться он не стал, но устроил равноправие. Почти равноправие,- тут же поправился он, пояснив: – Почти, потому что среди всех идолов, которые он воздвиг, было два главных: Хамос, который назван мерзостью Моавитской, и Молох, мерзость Аммонитская.
– А почему именно им? – поинтересовался Валерка.
Его, как любителя истории, рассказ Соломона Алексеевича захватил больше всех. Если Андрей больше изображал любопытство, лениво потягивая красное вино, выставленное гостеприимным хозяином, да и я, признаться, больше ждал, когда тот перейдет к сути, то есть к самому камню, то Валерка слушал очень внимательно.
– Вот.- И палец Соломона Алексеевича устремился в его сторону, – Я ждал этого вопроса, и мне таки есть что на него ответить. Дело в том, что мать царя Соломона, которого, кстати, местный пророк Нафан нарек Иедидиа, что значит «возлюбленный богом», была амМонитянкой. Звали ее Вирсавия. Аммонитянкой была и одна из самых любимых жен Соломона, некая Наама. У той имелся свой интерес – ей надо было сделать наследником престола сына Ровоама. А как это сделать, ведь он далеко не старший по возрасту? Вполне естественно, что, находясь в окружении соперниц, она обратилась к матери Соломона Вирсавии. Та пошла ей навстречу, также желая, чтобы после сына продолжал править человек из их племени, ведь у семитских племен родство считается по матери. Именно поэтому их коалиция оказалась сильнее остальных, и ам- монитские боги заняли место превыше всех прочих. Была воздвигнута кумирня для Милхома, которому служил Соломон, а также для Астарты. Последняя хоть и названа в Библии божеством Сидонским, но на самом деле также относилась к хетстко-аммонитским богам. Это и стало платой царя за обещанное, причем весьма высокой, если учесть, что Милхом был верховным божеством погибшего от рук евреев государства Аммон, а Астарта имела дерзость спорить с самим Яхве и даже упрекать его за убийство бога Йамму.
Андрюха сердито засопел. Очевидно, будучи истинно православным человеком, он питал особую неприязнь к хетско-аммонитским богам. Я такой вражды не испытывал – мне они все безразличны, но, признаться, заскучал. Затем решил, что если хозяин квартиры станет и дальше во всех подробностях рассказывать о непростых взаимоотношениях легендарного царя с богами, то хорошо было бы под каким-нибудь предлогом минут эдак через пять исчезнуть, сославшись на неотложные дела. К тому же главное мы узнали, а все остальное… Да я лучше почитаю на досуге «Легенды и мифы Древней Греции». Там хоть имена попроще. В крайнем случае, чтоб не обидеть человека, можно оставить на растерзание Валерку – вон как внимательно слушает.
– Я понимаю,- почуяв неладное, заторопился Соломон Алексеевич,- тема достаточно сложная, и ни к чему в нее углубляться, а сразу перейду к сути, которая заключалась в том, что все эти перстни имели силу и могли помогать строго индивидуально, то есть исключительно своему владельцу, и никому иному. Потому Соломон, предчувствуя недоброе, и написал для своего сына Ровоама не одно секретное завещание, а два и сообщил в каждом из них ровно половину необходимых сведений. Некто Иерово- ам, будучи приближенным царя, сумел проникнуть в его тайну, хотя и не до конца, и прочесть одно из посланий, после чего, посчитав, что узнал, в чем кроется сила царя, решил сам захватить власть, выждав, пока Соломон скончается. Утаить настоящее послание Иеровоам не рискнул, а лишь подделал его. Перстни он также не стал трогать, зная, что в чужих руках они все равно ничем не смогут помочь новому владельцу. Но из опасения, что подделка может вскрыться, он на всякий случай бежал, рассчитывая до поры до времени отсидеться в Египте.
Уверенный в том, что отцовское наследство ему поможет, Ровоам на первых порах, стосковавшись по власти – получил он ее в весьма зрелом возрасте, повел себя очень жестоко. Однако магическая сила, на которую он рассчитывал, не стала помогать сыну Соломона, и люди, бывшие при его отце, то есть совсем недавно, робкими и послушными, взбунтовались, отказавшись ему подчиняться.
Возглавил бунт Иеровоам, прибывший из Египта. Ему и отдали царство. Но тот, продолжая опасаться своего конкурента, рисковать не стал и поступил хитро. Из территории, принадлежащей двенадцати еврейским коленам, он оставил Ровоаму незначительную часть – одно Иудино и часть Вениаминова. Страх его был настолько велик, что он отдал сыну Соломона даже столицу – древний Иерусалим, рассчитывая отобрать все это позднее, когда удастся изготовить свои собственные кольца и перстни.
Иеровоам воздвиг в Вефиле, а потом и в Дане – это уже была вторая попытка – золотых тельцов и выполнил все нужные обряды. Но у него ничего не вышло, потому что в руках он имел только одно из завещаний и не знал, где находятся места, подле которых надлежит выполнить магический ритуал.
Ровоам не до конца разочаровался в отцовском наследстве. Даже тогда, когда на Иерусалим напали египтяне, ограбив город до нитки, он еще на что-то надеялся. С целью разбудить магию перстней он даже женился на собственной двоюродной сестре – одной из дочерей своего родного дяди Авессалома, надеясь, что ее бабка Мааха, бывшая до замужества верховной жрицей в храме Астар- ты, что-то знала и передала свои знания внучке. Ожидания были небеспочвенны, поскольку внучка тоже была жрицей и даже носила это же жреческое имя Мааха, помимо родового – Фамарь. Кстати, Иеровоам поступил точно так же, женившись на Ане, другой внучке Маахи. Но сестры так ничем и не смогли помочь своим мужьям.
Еще одну попытку раскрыть секреты перстней своего великого деда сделал сын Ровоама Авия. Для этого он даже не побрезговал жениться на родной сестре своей матери Ане. И все из-за бабки Маахи. Однако и его ожидало фиаско. Тогда внук Ровоама Аса окончательно разочаровался в наследстве, доставшемся от Соломона, и вернулся к Яхве. Озлобившись на липовое наследство, он даже лишил звания царицы свою мать Ану, а также повелел изрубить вырезанное изображение Астарты, которая ничем не помогла, и сжег его.
Но так как слух об этих перстнях к тому времени разошелся по государствам всего Ближнего Востока, то Аса сумел выжать из них максимальную пользу, вручив их своим послам, направляющимся к Венададу, могучему сирийскому царю. Тот оценил их столь высоко, что в благодарность за подарок согласился не только разорвать союз с Ваасой, царем Израиля и заклятым врагом Асы. Он еще и объявил ему войну, вихрем пронесся по городам бывшего союзника, после чего смертельная опасность для Асы отпала.
Ну а далее следы перстней Соломона теряются. Скорее всего, с ними, убедившись в их бесполезности, поступали как с обычными драгоценностями – дарили, обменивали и прочее.
Кстати, до сих пор неизвестно, сколько их сделал мудрый государь. К тому же речь в документе шла главным образом об опасностях, которые подстерегают человека, пользующегося этими вещами. Да и описание самого изготовления явно приблизительное, а некоторые названия, например, той травы, которую надлежит положить в гнездо перстня, перевести мне так и не удалось. По-древнееврейски она звучит как ишшалимах, а что это значит – увы, неведомо. Есть у меня сомнения и насчет прочего из числа того, что находится под камнем. Я не знаю, лежит ли там кусочек шкуры зверя искалибэ, а также частичка пера птицы солилико или нечто иное. Спросить же об этом Вирсавию или Нааму, как вы понимаете, я не в состоянии.
Неизвестны мне и требования к месту, где надлежит проводить ритуал. Впрочем, мне кажется, это не столь уж важно – скорее всего, сойдет любое. Зато одно знаю доподлинно – знаки, которые изображены на ободке вашего перстня, соответствуют описанию почти точно, за исключением двух, что справа. Тут два варианта. Либо мастер вырезал их неправильно, либо ошибся переписчик подлинника, изобразив не совсем то, что находилось в оригинале. Возможен и третий – оная драгоценность не имеет к Соломону никакого отношения, хотя это как раз навряд ли. В документе говорится и то, что перстень этот нельзя отнять у владельца, точнее отнять-то можно, но ты навлечешь на себя и весь свой род неисчислимые бедствия. Нельзя его и купить. В этом случае новый владелец рискует его утратить в ближайшие дни. Только подарок.
– А что дает этот перстень? – полюбопытствовал я.
– В документе об этом говорится весьма туманно: «Оно не принесет тебе большого благополучия, но ты сможешь соприкоснуться с чудесным. Малая сила дарует благоволение в делах и послушание окружающих, а великой доступно все, и даже само время тает пред ним, как свеча от огня, и становится подвластно владельцу. Но не каждому дано открыть его силу, как малую, так и великую, равно как и воспользоваться ею, а лишь тому, в чьем сердце – «гиллемоа». Что значит последнее слово, понятия не имею.
Мы вновь переглянулись.
– И вы уверены, что…- начал было я, но Соломон Алексеевич безапелляционно заявил:
– Я ни в чем не уверен, молодой человек. Ученый на первоначальном этапе без многочисленных проверок имеет право только на предположение. Без догадок, гипотез и версий пути вперед не существует, поэтому я могу взять на себя смелость лишь выстроить возможную концепцию, а затем приступить к проверке ее истинности с помощью гм… гм… всех доступных ему приборов. Более того, если, как уверяют, при совершении необходимых ритуалов обязательна вера во все, что осуществляет экспериментатор, то, скорее всего, у меня ничего не выйдет. Древность перстня – это одно, а его магические свойства,- он насмешливо фыркнул,- это, голубчик, совершенно иное, и сам я, простите, не Нострадамус и не граф Калиостро, а простой ученый. Кстати, прошу заметить, именно советский ученый, то есть воспитанный на научных фактах, где нет места ни мистике, ни колдовству, ни прочим бредням античного мира. Хотя, безусловно, случай весьма любопытный.- Он внимательно оглядел нас, слегка задержав свой взгляд на мне, и строго заметил: – Тем не менее бредни бреднями, а я бы посоветовал вам, молодой человек, не увлекаться подобными вещами всерьез и уж тем более не проводить рискованных экспериментов.
– Вы же не верите ни в магию, ни в колдовство,- усмехнулся Валерка.
– Не верю,- кивнул Соломон Алексеевич.- Но в данном случае речь вовсе не о них. Я охотно допускаю, что многое из кажущегося нам ныне загадочным и впрямь существует, только ничего сверхъестественного в этом нет – просто не изучен механизм действия. А лезть в это неизученное, будучи неподготовленным, все равно что, не разбираясь в электричестве, пытаться починить сломавшийся утюг. В лучшем случае вы его просто не почините, а в худшем он у вас так коротнет, что гладить одежду станет некому.
– Как я понял, вы тонко намекаете, чтобы мы без вашего участия ничего не намечали,- улыбнулся Валерка.
– Не намекаю, а говорю об этом открыто, тем более что нужный инструмент для ремонта – отвертки, изолента и так далее, сиречь заклинания, рисунок внутри пентаграммы и прочие необходимые условия для обряда вам абсолютно неизвестны, а я могу открыть их только в обмен на собственное участие.
– Но для этого, очевидно, подойдет далеко не каждый день, а мой друг торопится,- уклончиво заметил Валерка, покосившись в мою сторону.
Я вздохнул, мысленно извинился перед Машенькой и твердо заявил:
– Если надо ждать не больше пяти дней, то можно согласиться.
– Даже меньше, – заулыбался обрадованный Соломон Алексеевич,- Нынче у нас… ага… да, всего четыре. Обряд совершается в ночь накануне… ну да, второго сентября, так что подождать надо всего-навсего четверо суток, – повторил он.
Надо сказать, что царский тезка приготовился на славу, то есть, когда мы к нему пришли, квартиру, точнее гостиную, было не узнать. И как только он ухитрился перетащить из нее громоздкую стенку и прочую мебель. Профессор на всякий случай даже снял с потолка люстру, оставив только тяжелые синие шторы на окне. Пол он расчертил цветными мелками. Синие линии причудливо набегали на красные, те – на зеленые, и в этих треугольниках и квадратах навряд ли можно было бы понять хоть что-то.
Впрочем, я и не пытался, положившись на главного «мага», который суетливо устанавливал меня по центру, чтобы я одновременно касался рукой с перстнем буквы «каф» в синем треугольнике и в то же время второй буквы, «йод»,- в зеленом квадрате. При этом пальцы моей правой ноги, между прочим, босой, должны были пребывать у подножия буквы «алеф», но не заступая за черту, отделяющую «алеф» от «тет», а левая нога должна была закрывать букву «ламед».
Если бы вы видели, где были изображены все перечисленные буквы, то поняли бы, в какой неудобной позе пришлось мне стоять, при этом зафиксировав свой взгляд неподвижно, устремив его на букву «айин». Но главное, и самое обидное, заключалось в том, что ничего не произошло. Ну ничегошеньки.
Разве что легкое головокружение, которое вполне объяснимо более прозаичными причинами. Вас бы так поставить – враскорячку, с широко растопыренными в стороны руками и с неестественно вывернутой куда-то влево головой – вообще бы рухнули через пять минут, а я ухитрился выдержать целых полчаса, пока разочарованный Соломон Алексеевич не подал знак выйти из круга.
Ах да, почти одновременно с моими головокружениями пламя свечей, в изобилии расставленных вокруг пентаграммы, вдруг стало резко колебаться из стороны в сторону, но и тут, если призадуматься, все объяснимо. Новоявленный маг зачастую совершал такие резкие движения, что удивительно, как они вообще не погасли.
Да еще на самом перстне на один короткий миг, в глубине камня, как мне показалось, блеснуло что-то, похожее на глаз, только не человеческий, а, скорее, кошачий, с вертикальным зрачком. Впрочем, проблеск этот был настолько мимолетным, что, скорее всего, мне он просто показался. Да и мало ли что может померещиться после стояния в такой позе.
Словом, факир был пьян, и фокус не удался. В свое оправдание расстроенный Соломон Алексеевич уверенно заявил, что, по всей видимости, место проведения ритуала имеет гораздо большее значение, нежели он предполагал. Возможно, оно должно быть геоактивным или иметь какие-то другие свойства, например близкий выход к поверхности руд тяжелых металлов. Набравшись нахальства, он даже предложил на прощание устроить второй эксперимент, но на сей раз… в Израиле. Мол, есть у него кое-какие сведения, где именно проводил свои обряды царь Соломон. Разумеется, не факт, что эти данные подлинны, но вдруг. Все расходы по поездке он, безусловно, берет на себя.
Я прикинул, сколько дней придется вбухать, потом вспомнил о высказанных накануне предположениях Валерки касаемо скорости временных потоков и, не без некоторого разочарования, отказался. Жаль, конечно, но что уж тут.
Честно говоря, не желая окончательно расставаться с этим загадочным колдовским миром магии, я чуть ли не всю обратную дорогу на пути в Реутов еще пытался найти какие-нибудь изменения в перстне, крутил его и так и эдак, но ничегошеньки не обнаружил. А наутро мне стало не до разглядываний – сборы в путь-дорожку заняли все время без остатка. Еле-еле уложился, чтобы на следующий день выехать в Тверь, а оттуда в Старицу – не мытьем так катаньем, но я упрямо собирался достичь своей цели, и мне было плевать, что мир магии не собирается мне в этом помогать…
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 10

КАББАЛА… НА ПРАКТИКЕ

Соломон Алексеевич много еще чего рассказывал, в том числе и о каббале. Тогда я чуть не уснул от рассказа хозяина дома, зато теперь мог, напустив на себя многозначительный вид, заметить Ицхаку, что мне доводилось кое-что слышать об этой мудреной штуке. Еще бы. Ведь именно с ее помощью ювелир и собирался то ли активировать мой лал, то ли напитать его неким астральным могуществом, то ли еще черт знает что. Впрочем, раз не получилось, то и неважно, что он там хотел.
Вот только ювелир авторитетно заявлял: как бы ни пыжились сыны Израиля, но истоки этого учения заложили еще жрецы Вавилона, а оттуда оно вначале перебралось в Египет, а потом, уже при Моисее, было прихватизировано вместе с золотыми побрякушками наивных египетских девушек во время знаменитого бегства евреев. То есть пращуры царя Давида не более чем продолжатели, но никак не первооткрыватели, да к тому же еще и воры, что бы тут ни утверждал мне с важным видом Ицхак.
Само же учение и впрямь настолько универсально, что лежит в основе чуть ли не всех мистических ритуалов, заклинаний и большей части систем гадания, являясь ключом ко всему происходящему на земле. Исключения, разумеется, имеются, куда входит, между прочим, и наша славянская мифология, но они редки.
Суть же каббалы в какой-то мере изложил… апостол Иоанн, кратко заявив в своем Евангелии, что «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Примерно то же самое гласит и древняя еврейская легенда, утверждающая, что при Сотворении мира с повязки бога по очереди сходили живые буквы алфавита, входящие в иврит, и каждая вытворяла то, что свойственно ей одной. Вот такая вот идея – звук равен цифре и соответствующей букве. Отсюда и зародилась каббала.
Вообще-то Соломон Алексеевич был далее более подробен во вводной части своего рассказа, нежели Ицхак, заявив, что это учение может описывать все выходящее за пределы человеческого понимания, что с его помощью можно выразить то, для чего в любом языке просто нет слов, а также что благодаря каббале можно свести воедино все идеи любых философских течений, как бы сильно они ни отличались друг от дружки.
В его описании вскользь проскочило даже то, что символический язык этого учения допускается для использования сверхточного выражения своих идей, и сама алгебра, а следовательно, и язык программистов-компьютерщиков в каком-то смысле – детище каббалы. И хотя Соломон Алексеевич признался, что знаком с этим учением постольку, поскольку оно касалось его главного увлечения – камней, то есть шапочно, но все равно звучали его слова настолько вдохновенно и убедительно, что даже я, скептик по натуре, чуточку им поверил, после чего и согласился на эксперимент с перстнем.
Правда, когда он не удался, веры, которой и без того было с гулькин нос, убавилось наполовину, а то и побольше, но не рассказывать же об этом Ицхаку – еще обидится. Напротив, я сделал вид, что жутко воодушевлен его познаниями.
Вообще-то выглядела эта система, во всяком случае в описании купца, который, как я понял, ознакомлен с ней тоже не очень-то глубоко, довольно-таки просто. Во-пер- вых, десять кругов разума и влияния какой-то силы. Круги эти он почему-то обозвал сефиротами. Низший из них – Малькут, высший – Кетер. Они выстроены в три колонки и соединены двадцатью двумя линиями-путями. Их Ицхак окрестил цинарами.
Чуть погодя я совсем запутался в них, запомнив лишь то, что я, по его мнению, уже выдвинулся из сефирота Не- цах, означающего торжество жизни, в сефирот Хесед – величие добра, уверенно топая по пути Каф, который показывает мне все, что есть в мире. Потому я и вижу Великий цикл всего сущего, становясь предсказателем.
Но больше всего мне пришелся по душе перевод этих слов. Оказывается, Нецах – это Победа, а одно из значений слова Хесед – Любовь. Получается, что я победоносно шествую за своей любовью. Символично, черт подери.
Ицхак же в настоящий момент выступил из сефирота Тиферет, что значит красота совершенства, по пути Йод – служение свету, причем туда же, куда и я, то есть в Хесед, где мы непременно встретимся.
Внешне я, разумеется, энергично возрадовался долгожданной встрече, но мысленно перед моими глазами мелькнула Военно-Грузинская дорога и пересекающиеся на ней маршруты Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова с путем отца Федора. Вот только кто у кого и что именно будет отбирать в нашем случае – неясно. Не колбасу, это точно. Она же трефная, так что Ицхаку без надобности, и с собой он ее таскать тоже не станет. Тогда получалось, что мой лал. Миленькое дело, ничего не скажешь.
А вот описание пути еврейского купца мне понравилось. Зловещим шепотом он повествовал мне, что залог успеха движущегося по этой дороге – восприимчивость и открытость новым идеям разума. Тот, кто следует путем Йод, должен держать ухо востро, ибо встретившийся ему бродяга на самом деле может оказаться отцом повелителя мира, и выслушавший его узнает больше, нежели тот, который торопится по своим делам.
Упоминая о бродяге, купец как-то многозначительно вперил в меня взгляд своих масленистых черных глаз. Я недовольно кашлянул, но, вспомнив, что речь идет в то же время и об отце повелителя мира, в душе смирился с не очень-то завидной ролью, которую мне отвели. К тому же, положа руку на сердце, роль эта как раз по мне. На данный момент я и есть самый настоящий бродяга, вышагивающий по чужому для себя миру в погоне за своей любовью.
Ицхак даже попытался преподать мне азы приемов, позволяющих понять истинный смысл Библии.
– Например, есть у нас буква «шин», которая имеет числовое значение триста, – вдохновенно вещал он,- А теперь вдумайся как следует в мои слова и сочти то, что я тебе скажу. Если сложить числовые значения букв в словах «рвх алхюм», что означает «дух господа», то мы точно так же получим в сумме число триста, ибо буква «алеф» означает единицу, «реш» – двести…
Я с трудом успевал считать за оживленно тараторящим купцом, перечислявшим буквы и числа, которые они означают, и еле успел их сложить к тому времени, когда он спросил меня, сколько я получил в результате. Вообще-то вышло действительно триста, о чем я бодро доложил Ицхаку.
– Теперь ты убедился сам, – торжественно произнес он.
– В чем? – тупо спросил я.
– Да в том, что буква «шин» и означает «дух господа». Вот так зашифрован весь текст наших святых книг, истин – ный смысл которых можно постичь, только прибегнув к этому способу,
Я тут же представил, сколько надо времени, чтобы сосчитать сумму чисел в словах, потом зачем-то подогнать их к буквам, затем… М-да-а, такая заумь явно не для моих мозгов, к тому же от нее припахивало. Нет, не запахом серы, и дьявол тут ни при чем. Скорее уж сухой соломой, а учитывая русскую специфику, бодрым духом сосновой смолы от поленьев, которые будут аккуратно сложены для будущего костра. Или беспорядочно навалены, опять-та- ки учитывая специфику страны. Да оно и неважно, в каком порядке уложат дровишки и какие именно – сосновые, дубовые или березовые. Главное, что гореть они будут под нашими ногами, моими и этого Ицхака.
– Я потрясен твоей мудростью, почтенный купец,- деликатно заметил я,- но мне нужно время, чтобы как следует все осмыслить, ибо ты сообщил столь много диковинного…
– Я сообщил бы тебе гораздо больше,- перебил меня слегка остывший Ицхак,- но без книг я не смогу этого сделать, а они лежат в укромном тайнике моего дома, и весьма далеко отсюда. Ты, конечно, можешь попытаться найти эту мудрость сам,- он бросил быстрый взгляд на перстень,- но не думаю, что у тебя получится. Даже с помощью «Зогара» она дается лишь единицам, да и то из числа людей нашего народа, нашей веры и не отягощенных земными грехами. Равви Иегуда,- и еще один взгляд на перстень,- пророчил мне великое будущее, еще когда мне было десять лет, но отец, да будет благословенно его имя, слишком рано ушел из жизни.- Он горько усмехнулся и развел руками. – Вот потому я здесь, а «Зогар» там, но, даже когда я вернусь, у меня будет не много времени, чтобы им заняться.
Мой нынешний разговор с купцом начался, будто и не было никакого перерыва.
– Я долго думал эти дни, почтеннейший Ицхак бен Иосиф. Без нужной книги понять что-либо дальше и впрямь нелегко. Но вчера перед сном надо мной словно забрезжил свет. Он был тусклый и неясный, будто исходил от луны, закрытой облаками. А потом я лег спать, и мне приснилось…
И я вкратце рассказал ему о том, что должно произойти в ближайшее время, после чего намекнул, что этими познаниями было бы неплохо воспользоваться в практических целях, так сказать, осуществив переход из каббалы июнит в каббалу маасит.
То ли это показалось ему чересчур кощунственным, то ли он меня попросту не понял, сурово осведомившись, уж не хочу ли я попытаться предотвратить их гибель, тем самым помешав предопределенному всевышним в отношении всех этих людей. А знаю ли я, что лезть в дела господа – занятие неблагодарное?
Я тут же поспешил согласиться, что за это и впрямь можно схлопотать с небес по первое число, да так, что мало не покажется, после чего еще раз пояснил суть моей идеи. Купца, как по мановению волшебной палочки, тут же качнуло в другую сторону:
– Но с чего ты взял, почтеннейший синьор Константино, что если мы сейчас займем у них это серебро, то тем самым уже не вмешаемся в предопределенное? И кто ведает, может, тогда их вовсе не казнят? Но даже если и казнят – все равно у каждого из них имеются наследники. Они предъявят расписки и… Какя тогда буду отдавать занятые суммы, да еще с резой?
– Не предъявят,- перебил я, вовремя припомнив, что загадочная реза, которую надо отдавать вместе с основным долгом, означает процент.- Я забыл сказать, что видел, как станут казнить. Семьями. Так что предъявлять расписки будет некому. А если самих заимодавцев еще и слегка припугнуть, чтобы те спрятали наши долговые обязательства понадежнее во избежание… – я неопределенно повертел пальцами в воздухе,- то их не сумеют отыскать и государевы люди, тем более что они станут в первую очередь разыскивать не бумажки, а золото и серебро.
– Все-таки я бы не стал вычеркивать возможность ошибки. Видение видением, но если…
И вновь я перебил, предложив посчитать. Мол, пускай у одного из десятка и впрямь что-то изменится и его помилуют, либо расписку найдет случайно уцелевший наследник. Ну и что? Заняв у каждого по тысяче, купец все равно получит десять. Тысячу и еще двести рублей придется вернуть. Ладно. Что в итоге?
Считал Ицхак быстро, и итог ему понравился.
– А если таких окажется двое? – спросил он ради проформы.
– Хоть половина – все равно огромная выгода,- выпалил я, вовремя напомнив ему о пророках его народа, которые в свое время тоже бродили по Иудее и в открытую предупреждали людей о разных грядущих несчастьях.- Их речам внимали многие. Правда, только слушали, но не слушались. Тем не менее они знали о грядущем, и все равно случилось то, чему и суждено.
– Ты сам ответил, – хладнокровно заметил он.- К ним не прислушивались. Выходит, они ничего не совершали, а эти совершат. К тому же ты что-то не больно похож на пророка,- Он скептически оглядел мое одеяние.
– А ты сам видел хоть одного из них? – парировал я.
Достойного ответа на этот каверзный вопрос он не нашел. Крыть было нечем. Но еврей не был бы евреем, если б не выжал из этой ситуации максимума, тем более что он давно положил глаз на мой перстень. Еще во время нашей второй или третьей по счету беседы Ицхак насмелился выйти с предложением подарить ему эту красивую безделушку. В ответ он тоже пообещал подарок в размере тысячи рублей, и я сразу понял, что ему тоже известно происхождение этой драгоценности.
– Весь мой товар стоит чуть больше тысячи, но я готов отдать тебе все, что у меня есть, и сделать это первым, если ты подаришь мне его.- Последнее слово он произнес с благоговейным трепетом.
Почему-то он даже ни разу не назвал его ни перстнем, ни кольцом. Странно. Но эту особенность я уловил потом, а пока мне было не до анализа, кто как что называет,
– Сказано же, подарок,- буркнул я,- Дареное не дарят. К тому же это не простой перстень. Мне говорили, что когда-то его изготовил сам царь Соломон, и он…
– Да что ты можешь знать о царе Соломоне?! – вдруг выкрикнул Ицхак, но тут же успокоился, взял себя в руки и деловито осведомился: – А кто тебе говорил?
– Некий равви,- Я на всякий случай повысил в духовном звании чудаковатого профессора,- И, кстати, тоже Соломон.
– А где ты с ним встречался?
Я задумался. Сказать правду – то есть на Руси? Но одно дело купцы, а что до раввинов, то, может, они в это время здесь и не жили? Решил не рисковать.
– Он просил сохранить нашу встречу в тайне, поэтому я не могу ничего говорить.
– Понимаю,- кивнул он,- Но зачем тебе лезть в такое чреватое многими сложностями дело, когда ты можешь без всяких хлопот получить от меня тысячу, нет, две тысячи рублей. Я дам даже три,-добавил он торопливо,- По рукам?
– Рублевики мне нужны, – рассудительно заметил я,- Но я хочу сохранить и перстень.
Словом, так ни до чего и не договорились. Теперь же он, вспомнив свое предложение, решил поступить хитрее.
– Хорошо,- махнул он рукой.- Я соглашусь вступить с тобой в то дело, которое ты мне предложил, но при одном условии,- И снова метнул быстрый взгляд на перстень.
– Опять ты за свое,- начал злиться я.
– Нет-нет,- пояснил он,- я прошу, чтобы ты дал мне слово только в одном – первый человек, которому ты когда-нибудь решишься подарить это украшение, буду я, и только я. И что ты никогда не соблазнишься теми суммами, которые тебе за него посулят. Ты не прогадаешь, не думай,- заверил он,- Я не обману и дам столько же, сколько тебе предложат.
– Хорошо,- согласился я,- Такое слово я тебе дать могу.
– И еще одно. Если твое видение окажется ложным и я понесу из-за тебя огромные убытки, то мы вернемся к более подробному разговору о том, что у тебя на пальце.
– Получается, что я ставлю его в заклад? – медленно произнес я.
– Получается, так,- не стал юлить Ицхак.- Но если ты сам полностью уверен, что сбудется именно так, как тебе и привиделось, опасности для тебя нет и расставаться с ним не придется. Кроме того, твоя готовность поставить его в заклад более всего подтвердит твою убежденность в успехе.
Я задумался. А если все не так? А если я попал не в прошлое, а, скажем, в какой-то параллельный мир, очень похожий на наш, почти во всем совпадающий, только с маленькими, почти незаметными отличиями? И одно из них заключается как раз в том, что никаких публичных казней Иоанн Грозный в Москве устраивать не станет. Тогда Ицхаку и впрямь придется возвращать деньги, а мне – дарить ему поставленный в заклад перстень. Жалко. Да и вообще – сроднился я с ним как-то. Он мне душу греет – как посмотрю, так Машу вспомню. Стою и думаю: на что решиться, соглашаться или…
Но если отказаться, придется искать кого-то другого, и не факт, что эти поиски увенчаются успехом. Навряд ли найдется еще один человек, который поверит в мое «видение», и тогда все равно придется закладывать камень, только за более низкую цену.
– Хорошо,- Видя мое колебание, Ицхак решил переиначить свое предложение,- Если все прогорит, убыток на мне. Полностью, какой бы он ни был. Подарок тоже за мной.- Он чуть поколебался, а потом нехотя выдавил: – Если убыток меньше десяти тысяч рублей, я подарю тебе две тысячи, если больше – тысячу. Это огромные деньги,- И предупредил: – Может быть, завтра я стану сожалеть о предложенном, поэтому советую согласиться сейчас.
Сейчас так сейчас. А то и впрямь передумает. Давай-ка доверимся судьбе, и будь что будет. Тем более я следую из сферы Победа в сферу Любовь. Значит, моя затея не то что имеет шансы на успех – она просто обречена на него. В конце концов, каббала – не рулетка, чтоб так бессовестно обжуливать одиноких путников, безмятежно топающих от сефирота к сефироту.
– Ладно,- кивнул я.- Пусть будет так.
И мы тут же перешли ко второму животрепещущему вопросу – как делить.
«По справедливости!» – кричал Шура Балаганов. «А кто такой Козлевич?!» – вопил Паниковский. Но все закончилось тем, что деньги забрал Остап Бендер.
Товарищ Ицхак чем-то напоминал Кису Воробьяни- нова и работать за половину отказался категорически, упирая на то, что я совершенно ничем не рискую, а потому мне вполне хватит по десяти денег с каждого рубля. Получалось десять, нет, даже пять процентов, ведь московок, или сабельных денег, в рубле двести штук, а Ицхак, вне всяких сомнений, подразумевал именно их. Пятьсот рублей с десяти тысяч меня никоим образом не устраивало, тем более что Ицхаку не повезло – как раз в тот момент я совершенно забыл о нынешней стоимости денег. Если бы вспомнил, то, вне всяких сомнений, тут же согласился бы, а так…
– И мои харчи,- заявил я мрачно.
Ицхак недоуменно воззрился на меня. Стало понятно, что в Неаполитанском университете бессмертного творения Ильфа и Петрова не изучали. Пришлось слегка скостить первоначальный процент. Он тоже поднял предлагаемое, хотя и ненамного.
Битый час мы дискутировали на эту тему, и доволь- но-таки бурно. Конечно, мастерство и профессионализм купца круче моего в сто раз, так что опыт победил – я срезал от своего требования вдвое больше, чем он прибавил, и мы мирно сошлись на двадцати процентах. При этом он ухитрился оговорить, что если ему все-таки придется платить резу какому-либо выжившему заимодавцу или его родичам, то мы будем выкладывать ее в равной пропорции. В ответ я только великодушно махнул рукой, полагаясь на добросовестность наших великих историков и их бережное отношение к именам и фамилиям. Летописцам врать тоже как бы не с руки, а Иоанну Васильевичу – тем паче.
– Вот только нам надо поторопиться,- озабоченно сказал я,- Казнят их в июле, но когда поволокут на Пыточный двор, я не видел.
Ицхак со мной согласился, хотя идею насчет нашей с ним немедленной скачки в столицу, а значит покупки лошадей, отверг напрочь. Мол, глупо это – река сама довезет. Я вначале настаивал, но тут его аргументы оказались железобетонными.
Во-первых, дорог на Москву в этих местах, как авторитетно заявил купец, нет вовсе. Разве что до ближайших деревень и все. Не нужны они местному люду. Вот она, водная гладь. Пусть не больно-то широка, но для ладьи, даже купеческой, груженной под завязку разным товаром,- простор. Садись и кати себе до Москвы-реки, а дальше по ней до самой столицы. Красота, да и только – вода сама тебя несет к цели, а ты сидишь сложа руки и поплевываешь с борта. Обратно чуть хуже, потому как против течения, так что придется погрести, но зато ладья уже пустая – расторговался, а если что и прикупил домой, то из мелочовки.
Отсюда следует «во-вторых» – отсутствие проводника. Да и «в-третьих» тоже – где взять лошадей для верховой езды? Поначалу я подумал, что Ицхак попросту накручивает препятствий, но уже через несколько часов и сам убедился в правильности всего сказанного им.
Произошло это, когда мы причалили к очередной пристани. Город назывался по имени реки – Руза. Были уже сумерки, когда три наших ладьи пришвартовались. Я не стал любоваться окрестностями. К тому же разглядеть с берега хоть что-либо было невозможно – обзор напрочь загораживал здоровенный, с пятиэтажный дом, если не больше, земляной вал, который окружал кремль. Посад со слободами виден был хорошо, но там как раз ничего интересного – убогих домишек с узкими оконцами я насмотрелся и в Кузнечихе, так что сразу пошел по делам – искать лошадей и проводника.
Искал долго, но практически безрезультатно. Проводников не имелось вовсе, а с лошадьми… Клячи, которые местный люд выставил на продажу, даже на мой дилетантский взгляд годились разве для полевых работ, да и то с выбором, чтоб не особо тяжелые. Использовать же их в качестве верховых было бы чистой воды самоубийством. Может, мне так «повезло», не знаю, но факт остается фактом – ехать не на чем.
К тому же имелся еще один немаловажный нюанс, о котором мне вовремя напомнил Ицхак, пока я уныло оглядывал коней, а они еще более уныло меня.
– Почтенный Константино, надеюсь, простит мое назойливое любопытство, но мне бы очень хотелось знать, как часто ему приходилось путешествовать в местах, где нет дорог,- с легкой иронией в голосе осведомился он.
– Чаще, чем в местах, где они есть,- туманно ответил я, не желая срамиться.
Между прочим, не врал. Мне посчастливилось взгромоздиться на лошадь раза три и не по делу, а так, прокатиться, и, разумеется, дорог я не выбирал.
– Пусть так,- согласился Ицхак,- и почтенный синьор готов скакать без остановок на ночь, но все равно эти лошади,- подчеркнул он последние слова, презрительно указывая на понуро стоящих коней,- будут непременно нуждаться в отдыхе.
Я в последний раз покосился на них и в душе согласился с купцом, сделав существенную поправку. Судя по их виду, в отдыхе они нуждались уже сейчас, еще до скачки, а где-то на двадцатой версте, если не раньше, эти кони, как их ни нахлестывай, и вовсе лягут костьми поперек дороги.
К тому же мой огромный опыт… Навряд ли я смогу без остановки на ночь. Конечно, кати мы с обозом, а не по реке, я бы все равно рискнул, а так смысла это путешествие и впрямь не имело. Да и плыли мы сегодня достаточно быстро, отмахав за день не меньше пятидесяти верст, и проскакать больше все равно не получится. Во всяком случае, у меня.
Оставалось досадливо махнуть рукой и… пойти спать.
– Я рад, что мой спутник умеет признавать свои ошибки! – крикнул мне в спину Ицхак.
Кажется, это называется «подсластить пилюлю»…
Что купец пообещал наутро гребцам, я не знаю. Понятно, что серебро, но насколько он взвинтил обычну ю оплату, сказать трудно. Скорее всего, не меньше чем вдвое, потому что мы уже не плыли – летели.
Стык между Рузой и Москвой ладьи миновали, когда до полудня оставалось еще несколько часов. Я бы его и вовсе не заметил, если б не подсказал купец. Время на обед он тоже сумел сэкономить, организовав его на ходу – часть гребцов торопливо жевала краюхи хлеба с неизменной луковицей и здоровенным шматом сала, вторая половина наяривала на веслах. Как результат – в Звенигород мы снова прибыли в потемках, но ведь прибыли, одолев двухдневную дорогу за один переход.
– Дальше будет легче,- вновь невозмутимо заметил Ицхак.- Не скажу, что мы прошли сегодня две трети пути, но за три пятых ручаюсь.
Река еще дымилась белым густым паром, напоминая варево, закипающее в огромном котле, когда мы наутро, едва забрезжил рассвет, двинулись вперед, раздирая это месиво в драные клочья. Было что-то неестественное и фантастическое в нашем стремительном и молчаливом полете по реке. Тишину, как по уговору, соблюдали даже гребцы, которые обычно изредка вяло переругивались между собой. Наверное, вчерашний день изрядно вымотал даже их, привычных к веслам.
Вообще-то от Звенигорода до Москвы по прямой чуть больше пятидесяти километров, но река, как назло, принялась выписывать дикие петли. Одна, например, растянулась на дюжину километров, в то время как от одного ее края до другого можно было пройти за десять минут – километра не будет. Но не тащить же волоком лодки, тем более по сплошному лесу. Приходилось лететь дальше, послушно выписывая зигзаги.
Мы успели, причалив к пристани в устье Яузы за полчаса до того, как стало смеркаться. Наша ладья оказалась бы на месте и раньше, но задержали «живые» мосты, как здесь именуют плавучие сооружения, лежащие на воде. Мостов было два. Один чуть выше устья Неглинной, а второй, тянувшийся от Китай-города к Замоскворечью, был расположен у восточной оконечности крепостной стены. Состояли они из секций, каждая из которых была сделана из больших деревянных брусьев, плотно стянутых друг с другом. Секции соединялись толстыми веревками из лыка. Время от времени, по мере скопления судов, две секции развязывали, разводили в разные стороны, как створки двери, открывая проход по реке, а затем вновь устанавливали на место. Возле каждого мы провели в ожидании около часа.
Уже после того, как мы добрались до цели, я успел еще раз порадоваться, что оказался в компании с бывалым человеком. Без него я бы окончательно заплутал среди всех узких улочек с завитушками, которых в слободах видимо-невидимо. Да и вообще оторопел я на первых порах в столице-матушке. Это сейчас она чистая и ухоженная, а тогда…
Для начала попробуйте мысленно снять с нее весь асфальт. Получилось? И как картинка? Затем возьмите бревенчатый домишко в какой-нибудь рязанской деревне, где доживает свой век одинокая бабуля, всю жизнь прои- шачившая в колхозе, и теперь вместо всех этих многоэтажных строений напихайте таких домиков. Только не забудьте содрать с крыш шифер и рубероид, а вместо них накиньте обычную солому. Улицы, само собой, сделайте поуже, на манер все тех же деревенских. Ах да, непременно учтите сады и огороды – их тоже хватает. Да и мельниц порядком. Теперь посмотрим, что у нас вышло. Правильно, село селом, только очень большое и гордо именующее себя столицей всея Руси.
Нет, подальше от реки виднелись и терема в два, а то и в три этажа, или, как здесь говорят, жилья, со всякими резными выкрутасами, но это там, возле Кремля, а тут, у пристани, именно так, как я и сказал. Плюс вонь, грязь и жуткий бардак. Вдобавок все чего-то суетятся, спорят, ругаются, кто-то ударяет по рукам, заключая сделку, то и дело снуют грузчики в живописном тряпье – репинские бурлаки отдыхают, подозрительного вида личности деловито тащат к причалу какие-то тюки, а поодаль косят хитрым глазом на плохо лежащее шаромыги, терпеливо ожидающие своего часа, который скоро наступит…
Словом, будни неугомонной столицы.
Вдаль поглядеть, на сам Кремль? Можно, конечно, только что это дает? Разве лишь некоторую ориентировку на местности, да и то… Я, например, понятия не имел, что помимо кремлевских стен увижу и еще одни, тоже из красного кирпича, которыми был обнесен Большой посад, как иногда по старой памяти называли Китай-город. Тянулась эта стена, начиная от угловой Собакиной башни, что на севере, делала полукруг в восточную сторону и уходила на юг, где упиралась в Москву-реку. Правда, после того как зашел за стены, ориентироваться легче. По какой из улиц ни иди – Великой, что вдоль реки, параллельной ей Варварке или Никольской – все равно упрешься в Пожар, то есть будущую Красную площадь, за которой открывался Кремль.
Впрочем, сам он тоже имел мало сходства с современным. Высящиеся над Москвой-рекой его башни тоже далеко не те, что сейчас, учитывая, что последние лет двести им надстраивали то одно, то другое, чтоб побольше красоты, а сейчас пока думают все больше об обороне, потому и… Короче, стоят они на прежних местах, но вид имеют не совсем привычный. Можно сказать, чужой.
Вот и вышло у меня, что ехал я в Москву-столицу, а прибыл в захолустный город с обилием архитектурных памятников старины. Куда пойти, куда податься – пес его знает. Ицхак же не блуждал и не плутал. Распорядившись с разгрузкой и расплатившись со средневековой таможней, он тут же увлек меня на гостиный двор, который располагался недалеко от пристани. Там мы с ним и заночевали.
Запахи, конечно, что во дворе, что на улицах были те еще. Я поначалу думал, стоит отойти от пристани, как станет легче дышать, но не тут-то было. Тухлой рыбой вонять и впрямь перестало, зато от объедков и прочего смердело по-прежнему, а то и посильнее.
Уповая на то, что человек – такая скотина, которая приспосабливается ко всему, и завтра мне переносить эти ароматы будет не так тяжко, а через недельку привыкну к ним совсем, я плюхнулся на соломенный тюфяк и сладко уснул.
Утром первым проснулся Ицхак, а уж потом, спустя время, от его деликатного покашливания пробудился и я.
– Говори имена,- коротко произнес купец.
Я назвал, но тут же, не выдержав, добавил к ним еще одно – князя Андрея Долгорукого, сразу пояснив, что мне желательно только выяснить, где именно он проживает, а занимать у него не надо, поскольку среди казненных я его в своих видениях не видел.
– Тогда зачем? – недоуменно поинтересовался купец.
– Жениться хочу на его дочке! – откровенно выпалил я после мучительного раздумья, как бы половчее соврать.
Ответ Ицхаку понравился, и он снисходительно пообещал навести справки, разумеется, после того как управится с главным делом, то есть найдет поручителей, а также прозондирует почву, где и как поживают наши будущие заимодавцы.
Вернулся купец под вечер, усталый, но чертовски довольный. Выяснил он не все, но вполне достаточно, чтобы можно было начинать действовать. Оказывается, из числа названных мною пока гуляют на свободе чуть ли не все – арестованы всего двое.
Что же до моего князя, то тут был не то чтобы тупик, но и ясности тоже не имелось, поскольку Ицхак узнал… слишком много. Например, то, что дворов у Долгоруких не один, а несколько – это раз. Во-вторых, живут на каждом князья, о которых я ни сном ни духом, хотя перелопатил у Валерки всю Бархатную книгу, пытаясь вычислить, чья Маша дочка. Расплодились они к этому времени просто ужас. Один только Владимир, сын родоначальника князей Долгоруких Ивана Андреевича, оставил после себя семь сыновей. Но было это давно, очень давно. С тех пор каждый второй из сыновей Владимира обзавелся собственным многочисленным потомством – и не только сыновьями, но и внуками. К тому же разнообразиями в именах здешний народец не отличался, а потому Андреев, как потенциальных пап, имелось сразу несколько. Вот и думай теперь, кто ее родной батюшка.
А уж найти их жен или дочерей – двойная проблема. Все та же Бархатная книга ответа на этот вопрос не давала, за редким исключением принципиально игнорируя женский пол, будто его и вовсе не существует в природе. К примеру, помер какой-нибудь князь Степан, оставив после себя пять дочерей, а в книге этой напротив его имени стоит пометка – бездетен.
Ицхак к моему расстройству отнесся спокойно, заявив, что моя женитьба может и подождать – последовал выразительный взгляд на мое одеяние – до лучших времен, которые, несомненно, настанут. Сейчас же мне гораздо уместнее заняться нашим общим делом, которое в случае его благополучного завершения – еще один красноречивый взгляд на одежду – обязательно и самым положительным образом скажется на моем сватовстве.
– А я-то чем могу помочь?! – спросил я и с удивлением узнал, что, оказывается, занимать придется мне.
Дескать, будет лучше для нас обоих, если сам Ицхак выступит в роли поручителя за честное имя фряжского князя Константино Монтекки, который был дочиста обобран гнусными татями, но чье богатство известно чуть ли не каждому почтенному купцу в далекой солнечной Италии.
– А если тебе, то есть нам, не поверят? – осведомился я.
– Особо недоверчивым я предложу другую сделку. Мол, я сейчас не имею при себе достаточное количество талеров, но настолько доверяю князю, что готов самолично занять тысячу или две тысячи рублей и передать их Константино Монтекки. Более того, под меня также найдутся весьма почтенные и уважаемые поручители.
– А зачем так? – полюбопытствовал я.
– Такого количества поручителей и под столь солидные суммы я отыскать не смогу,- пояснил купец,- Если хотя бы в половине случаев согласятся на мое поручительство – дело иное. Словом, завтра мы идем заказывать на тебя княжескую одежду, я займусь предварительными переговорами, а когда все будет готово, то подадимся к первому из твоего списка.
Припомнив, что первым я назвал царского печатника и думного дьяка Ивана Михайловича Висковатого, я решительно замотал головой:
– Его срок придет не скоро, поэтому к нему мы подадимся в последнюю очередь.
– Опять видение? – полюбопытствовал Ицхак.
– Оно,- коротко ответил я, еще раз поворошив свою память и убедившись, что она не подвела. Читал я, что Ви- сковатый вначале проведет переговоры со шведскими послами, которые состоятся в июне, а уж потом, после их окончания, угодит в царские застенки, так что к Ивану Михайловичу мы попали после всех.
Забавное, должно быть, было зрелище, когда я ехал по улице. Во всяком случае, весьма необычное – народ собирался поглазеть чуть ли не толпами. Еще бы. Впереди нарядный молодой боярин в красных сафьяновых сапогах и такого же цвета штанах, в дорогой рубахе, шитой золотом, застегнутой на серебряную пуговицу с синим сапфирчи- ком, а поверх к ней пристегнуто еще и богато отделанное ожерелье. На рубаху надет распашной венгерский полукафтан из бархата, причем пуговицы на нем – и тоже серебряные – располагались почему-то слева, то есть по-женски. Поверх полукафтана меня перетянули алым кушаком с золотой бахромой, из-под которого торчали узорчатые перчатки. Сверху на меня была накинута роскошная ферязь, а венчала одеяние шапка, зауженная вверху и длиннющая, так что сам верх был заломлен и уныло свисал набок. По краям шапки внизу шли узкие отвороты и тоже не абы какие – расшитые золотом и жемчугом.
Жеребец был обряжен под стать хозяину. Над головой какие-то цветные перья, по бокам с упряжи гроздьями свисает уйма серебряных колокольчиков и даже каких-то яблочек с прорезями, а спереди, на уровне груди, болталась шелковая кисть, перевитая серебряными нитями. Да что украшения, когда даже сама уздечка с поводьями перемежалась серебряными кольцами. Про седло и вовсе отдельный разговор. Обтянутое фиолетового цвета бархатом, который крепился гвоздиками, да не простыми, а тоже из серебра, оно само по себе представляло произведение искусства.
Ехать в таком виде было достаточно жарко – погодка стояла теплая – и чертовски непривычно. Сам себе я напоминал то ли ряженого в каком-нибудь спектакле на средневековую тему, то ли – особенно когда колокольчики колыхались и звенели громче обычного – некоего шута.
Виду я не подавал, изображая надменность и суровость, но на душе было неприютно, и мечталось только об одном – поскорее стянуть с себя эти маскарадные штучки-дрючки и напялить что-то поприличнее. Потом конечно же привык – куда деваться,- а поначалу ох как тосковал по нормальной одежде.
Это я вам описал ее лишь частично, просто для общего представления, причем по возможности стараясь избегать всяческих там загадочных терминов. Не думайте, что я такой уж бестолковый и за все время пребывания на Руси не нашивал опашней, охабней, не научился отличать турско- го кафтана от куцего польского, а терлик от емурлука. Вот только вам оно зачем?
По той же причине я называю некоторые из общеизвестных сегодня одежд именно так, как принято в двадцать первом, а не в шестнадцатом веке, то есть снова исключительно для вашего удобства. Например, не именую один из видов кафтана сарафанцем, хотя сам его не раз носил, потому что он является тут мужской одеждой. Все женские как раз наоборот – буду именовать в основном сарафаном. Вам же лучше. Можно, конечно, скорчить умную физиономию и начать сыпать всяческими мудреными названиями, вроде «сукман», «костолан», «носов», но оно вам ни к чему, Да и мне тоже.
А комизм ситуации в том, что рядышком с эдаким щеголем, выделяющимся среди прочих не только прической – здесь народ, и даже знатный, как я заметил, стрижется в основном чуть ли не под ноль,- но и многими другими нюансами, из-за которых во мне чуяли залетного чужака, следовали сразу Три купца, причем все как один – типичные евреи, и не только по своей внешности, но и по одежде.
Колоритное зрелище, ничего не скажешь. Нанятые Ицхаком холопы, вооруженные до зубов для охраны заемных денег, только добавляли экзотики. А без них никак. Каждая тысяча условных рублей весила свыше четырех пудов. И без разницы, в чем именно ты ее получишь, в новгородках или в московках. Правда, мы старались брать преимущественно золотом, так что получалось в двенадцать раз легче, да и навряд ли кто-нибудь осмелился бы нас грабануть посреди бела дня в самом центре Москвы, но береженого бог бережет.
Разумеется, в предварительном прощупывании будущего заимодавца я участия не принимал – для того имелся Ицхак. Лишь когда становилось ясно – человек в принципе не возражает, хотя не факт, что согласится,- наступала моя очередь. Не хвалясь, замечу, что именно благодаря мне ближе к середине мая в наших карманах, а точнее в сундуках у Ицхака, приятно позвякивало свыше двенадцати тысяч серебром.
Причина в щедрости. Будь на моем месте еврей, он ни за что не стал бы увеличивать и без того достаточно высокий процент, ограничившись предлагаемым вначале – с каждого рубля по шесть алтын и две новгородки. Зато я, если кто-то продолжал колебаться, без малейших раздумий лихо его увеличивал, при необходимости доводя до тридцати, сорока, а то и до пятидесяти копейных денег с рубля. Ицхак только губы кусал, слушая, как я небрежно набавляю ставку.
Зато благодаря этой щедрости – все равно отдавать не придется – мы и набрали столь внушительную сумму, потому что даже у тех, кто поначалу колебался, жадность в конце концов превозмогала остальные чувства, и они, вздыхая, лезли в свою мошну, жаждая в три месяца получить на своей тысяче триста, четыреста, а то и пятьсот рублей. Единственное, что поручительства Ицхака не всегда хватало, поэтому приходилось прибегать к помощи других купцов, которые соглашались, но далеко не безвозмездно, требуя свой процент за риск.
Тем не менее дело двигалось, и весьма успешно. Один только казначей Фуников отвалил нам пять тысяч рублей в обмен на долговую расписку о выплате с каждого рубля аж по тринадцать алтын и две сабляницы – сорок процентов. «Крапивное семя», то есть дьяки с подьячими, вообще оказались самыми богатыми – куда там знати. От них нам в общей сложности перепало почти десять тысяч. А самым денежным, если не считать казначея, оказался дьяк Разбойной избы Григорий Шапкин.
Да-да, тот самый. Хотел было я с ним переговорить о судьбе Андрюхи, дабы вызволить парня из застенков, но Ицхак отсоветовал, заявив, что тем самым я все испорчу. Мол, насторожившийся дьяк и денег не даст, и Андрюху не выпустит. Более того, он еще и сам займется расследованием, и как знать, что именно там накопает. К тому же Апостол по бумагам числится моим холопом, следовательно, что бы ему ни приписали, а ответ держать хозяину.
Зная, сколько у этого хозяина денег, нет сомнений, что Шапкин найдет изрядно грехов за Андрюхой.
И вообще, такие дела лучше вести поврозь – вначале взять деньги, а уж потом, спустя несколько дней, выходить на него с ходатайством об освобождении, но не мне, а кому-нибудь другому. Поколебавшись, я согласился, о чем буквально через три дня горько пожалел – Шапкина отвезли на Пыточный двор в Александрову слободу, и с кем теперь договариваться об освобождении Апостола, я понятия не имел.
Что же до займов, то чаще всего благодаря моему неистовому напору все удавалось решить за один день. Реже на это уходило два, а один раз – три дня, причем всякий раз переговоры заканчивались бурной попойкой, и, когда мы подались к думному дьяку Висковатому, я с ужасом думал только об одном – снова придется пить.
Но у царского печатника все пошло не по стандартному, обычному раскладу…
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 11

ВИСКОВАТЫЙ

Сколько раз замечал – первое впечатление у меня, как правило, в конце концов оказывается самым верным. Бывает, зайдешь в дом или квартиру, и охватывает чувство неприязни к его обитателям. Случалось такое и здесь. Не знаю, аура у них такая или еще что-то, но вот не нравится, и хоть ты тресни. Психолог и да экстрасенсы подобрали бы по этому поводу немало объяснений, а то и какую-нибудь мудреную теорию. Я ж по-простому, без анализа – не по нутру мне у них и все тут. В лучшем случае чувствуешь себя не в своей тарелке – и сам скованный, и лавка под тобой неудобная, и тоскливо как-то. В худшем и вовсе хочется бежать без оглядки.
У Висковатого мне впервые было нормально, даже как-то уютно. И светлее – хотя в окошках была точно такая же слюда, как и везде, но зато сами рамы по размерам гораздо больше. Кстати, были у него кое-где и настоящие стекла тяжелого тускло-зеленого цвета, но они пропускали свет даже хуже слюды. И чище – двор был не только застелен бревнами, но на них поверх еще и набили доски. Такое мне тоже доводилось встречать пару раз, но тут следили и за чистотой – все подметено так, что любо-дорого смотреть.
Неприятных запахов тоже не ощущалось. Даже забор у него и тот отличался от соседских – не тын, то есть вкопанные в землю и заостренные наверху колья из стволов молодых деревьев, а замет. Если кратко, то это точно такой же тын, но… «лежачий», как его тут называют, то есть бревнышки вставлены в прясла – пазы столбов – горизонтально земле.
Да и внутри терема комнаты тоже были обставлены совершенно иначе. Обычно, когда заходишь, то возникает ощущение, что попал в простую, только очень богатую, а потому многоэтажную крестьянскую избу, которая топится по-белому и имеет не одну-две, а массу горенок, светелок и прочих закутков, да еще обилие холопов. Даже у солидных людей, вроде казначея Никиты Фуникова, все отличие от прочих заключалось лишь в более богатом угощении, выставленном на стол, а тут…
Такое я наблюдал лишь один раз, когда мы прибыли к думному дьяку Посольского приказа Андрею Васильеву. Но если у Васильева видно, что он лишь копирует стиль своего начальника Висковатого, который и предложил его на свое место лет восемь назад, когда уезжал с посольством в Данию, то Иван Михайлович обустроил собственные хоромы действительно со вкусом.
Во-первых, они были каменные, причем полностью, если не считать парочки мелких пристроек. Во-вторых, стены внутри были не только оштукатурены, но в доброй половине помещений еще и обиты достаточно дорогой материей приятной расцветки. А было еще в-третьих, в-четвертых, в-пятых и так далее.
Например, здоровенная печь, бок которой я увидел в светлице, куда нас проводили, была не только побелена, но и обложена красной плиткой с рельефным узором. Стол покрыт скатертью, а помимо блюд с едой перед каждым из гостей поставили по отдельной тарели, как их здесь называют. Помимо лавок имелись еще и стулья с высокими резными спинками. Даже полы представляли собой не обыкновенные доски, а были выстелены дубовыми пластинами, по виду приближающимися к паркету. И выстелены не абы как, а в шахматном порядке. Правда, такое я заметил не во всех комнатах, но даже там, где эти пластины заменяли обычные доски, они тоже были выкрашены именно в шахматном порядке зеленой и черной краской. Двери обиты басменной, то есть тисненой, кожей.
Словом, ничего не скажешь – чувствуется, что царский печатник не просто побывал и изрядно повидал в иных землях, но и многое намотал себе на ус, а приехав – внедрил.
Хозяин терема выглядел хоть и патриархально, то есть в обычной одежде и с усами и бородой, но чуточку и европе- изированно. Например, борода была не просто ровной и аккуратной, но и подстриженной. Усы не топорщились во все стороны, а волосы на голове – слово «прическа» не употребляю в связи с неуместностью – были подлиннее обычных миллиметров, что тут приняты. Внимательные, с легким прищуром, серые глаза смотрели на собеседника пристально, но в то же время доброжелательно, как бы поощряя и даже подталкивая к откровенным высказываниям и суждениям. Наш разговор с ним тоже начался необычно.
– Я не собираюсь давать тебе в рост, да и нет у меня столь большого количества рублевиков, однако ежели я останусь доволен нашей говорей, то займу несколько сотен просто так, без резы,- сразу расставил он все точки над «i».
Ицхак, как выяснилось уже по ходу общения, был ему не очень интересен. Купец говорил мало и весьма осторожно, тщательно дозируя информацию и взвешивая каждое слово. К тому же сведения его касались исключи – тельно торговых дел, а если речь заходила о политике, то тут он еще больше скукоживался. Да и знал он кое-что только о делах в некоторых германских городах, которые Висковатого мало интересовали.
Зато я – дело иное. Не зря перелопатил столько справочников. Вдобавок наши с Ицхаком цели на данном этапе разошлись. Если царский печатник и сам в свою очередь стал неинтересен Ицхаку – раз не светят хорошие деньги, не о чем и говорить, то я расстроился лишь поначалу, но потом пришел к выводу, что ничего страшного. Отчего не побеседовать с хорошим человеком, который вдобавок ко всему неплохо знает всех бояр. Ну пускай не всех, а только тех, кто проживает в Москве, но мне и этого за глаза. А если уж как-нибудь раскрутить его, чтобы он сам отвез меня в гости к Долгоруким,- лучшего и пожелать нельзя.
Получалось, надо заинтересовать человека с первой же встречи, да таким образом, чтобы он к моему уходу понял – не все я еще сказал, далеко не все, а потому надо бы встретиться еще разок. Ну а дальше – больше, после чего, глядишь, у меня и получится задуманное. Ктомуже, когда придется осесть на Руси официальным образом, мне не обойтись без аудиенции у царя, и рекомендация Висковатого окажется как нельзя кстати. То, что он будущий опальный, я помнил. Но до его казни еще почти два месяца, и если бог удачи Авось придет на помощь, то могу и успеть.
Честно говоря, о международной политике того времени знал я не так уж и много. Ну что можно одолеть за те несколько дней, что я сидел у друга. О соседях Руси из числа тех, с кем она в союзе или, наоборот, воюет, то есть о Речи Посполитой, Швеции, Дании и Англии – тут поподробнее. Зато все остальное – лишь общие сведения, своего рода выжимку, за исключением фигур, сидящих на троне. О них я тоже успел прочитать, так что и тут мог изречь кое-что мудрое.
О своей парсуне, то есть о медальончике с чудесной светловолосой женщиной приятной полноты, я не заикался – тем для разговора хватало и без этого, тем более что царь в эту пору вроде бы подбивал клинья к самой королеве. Тогда может получиться еще хуже. Возьмет государь и решит, будто Елизавета, подсовывая ему эту даму, таким ловким образом отделывается от нежелательного сватовства. То, что он опечалится,- пес с ним, а вот если осерчает – быть худу. О гонцах, которым на Руси за худую весть отрубали головы, я не слыхал, но и первым быть не хотелось. Пусть этот сезон открывает кто-нибудь другой. Нет уж, лучше помалкивать, пока не разберусь. К тому же мое знание английского…
Затем Ицхак заторопился уходить. Висковатый уговаривал его остаться, но исключительно как гостеприимный хозяин, и продлились эти уговоры недолго. Я – из солидарности – тоже было поднялся со своего места, но тут дьяк оказался куда настойчивее и отпустил меня лишь после полученного обещания завтра непременно вновь навестить его после полудня, ибо «мы не договорили».
Ицхак всю обратную дорогу сокрушенно вздыхал и вечер посвятил исключительно уговорам, чтобы я каким-то образом увильнул от завтрашней поездки в гости. Доводов в защиту своего мнения, что чрезвычайно опасно иметь дело с будущим опальным, он привел массу, в том числе – как одно из доказательств моей игры с огнем – рассказал о трагической судьбе отца.
– И вся вина его заключалась лишь в том, что он оказался в городе в недобрый для себя час. Теперь ты и сам видишь, что царская власть шутить не любит. Ты же добровольно суешь голову в пасть чудовищу и надеешься остаться в живых – я таки не понимаю этого любопытства,- подытожил он.
Пришлось заявить, будто мне «увиделось» то, что еще целый месяц его никто не тронет и все это время он будет по-прежнему находиться на самой вершине своего могущества, а потому мне удастся успеть вовремя «вынуть голову из пасти». Кроме того, в моем видении было и еще нечто, о чем я не могу поведать, поскольку мне это запретили, и я многозначительно задрал глаза к низенькому потолку, обильно затянутому паутиной. Ицхак беспомощно развел руками и замолчал – такой весомый аргумент крыть ему было нечем.
По ходу второй беседы поначалу речь зашла лично обо мне. Пришлось в очередной раз живописать всю свою горемычную житуху. И как батюшка меня вместе с мамочкой отправил в дальнее путешествие, и про то, как она умерла, после чего меня повезли к отдаленному родичу в Испанию, и про жуткую бурю, в результате которой мы оказались выброшены на берега Нового Света, и про мое отрочество среди озер, лесов и зеленых холмов, и про дальнейшие путешествия, когда меня носило по всему белу свету, включая даже Исландию, где мне довелось не просто побывать, но и слегка подзадержаться. Разумеется, не забывал расписывать и красоты стран, в которые меня закидывала судьба.
О той же Исландии закатил такую речугу, любо-дорого. Ходячая реклама красот и чудес диковинного острова. Зря, что ли, я изучал справочник? Зато теперь мог со знанием дела в стихах и красках рассказывать о ее «Голубой лагуне», где можно купаться круглый год, о водопадах Хрейнфоссар, о вулкане Граубок, об очаровании Рейкьявика, чье название переводится на русский как Дымная бухта. Залез я немного и в историю, рассказав, что основал сей град первый из поселенцев Инголфур Арнарсон.
Слушал меня дьяк внимательно, но чувствовалось, что интересовали его, как царского советника, не история с красотами, а более приземленные темы, то есть день сегодняшний. Надо отдать должное – подвел он меня к ним деликатно и как-то исподволь, так что я и не заметил, как перешел на расклад государственного устройства. Тут он заметно оживился. К тому же мой рассказ об альтингах – народных законодательных собраниях, на которых решались все основные государственные вопросы, пришелся ему по душе.
– И у нас иной раз государь собор созывает,- вставил он.
То, что еще триста лет назад альтинг Исландии заключил с норвежским королем Хаконом IV договор об унии, он воспринял спокойно.
– Избалуется боярство, ежели над ним никто не стоит,-согласился дьяк.
Так же благосклонно воспринял он мое сообщение о том, что ныне вся Исландия согласно Кальмарской унии' подвластна датскому королю Фредерик. Не думаю, что это да и многое другое из моих сведений было для него новостью – по долгу службы он и без меня прекрасно знал, где, что и как, однако ни разу Висковатый не показал, что это ему неинтересно. Но для меня получалось как нельзя лучше – человек имеет возможность сразу убедиться в надежности источника, ведь если все, что дьяку уже известно, является правдой, значит, есть смысл доверять и остальному. А вот тщеславия у царского печатника было хоть отбавляй. Едва я упомянул про короля Фредерика, как он тут же не упустил случая вспомнить свое личное знакомство с ним.
– Ведом мне сей государь,- важно заметил он,- Зело разумен и на любезное слово легок.
– А еще он хорошо умеет признавать свои промахи,- тут же вставил я,- И не только признавать, но и исправлять их на деле.
– Это ты о чем, купец? – насторожился Висковатый, впившись в меня взглядом.
– О той войне, что он ведет с королем свеев,- пояснил я,- Сдается мне, что замирье в Роскилле, кое шведы нарушили, ныне непременно закончится прочным миром.
– Почему так мыслишь?
Глаза дьяка, серые, с прищуром, чуть ли не буравили во мне дыру.
«Откуда-откуда. Из учебников. Даже город могу назвать – Штеттин. И точную дату – в сентябре начнутся, а в середине декабря успешно закончатся подписанием так называемого Штеттинского мира».
Интересно было бы посмотреть на его лицо после таких слов. Жаль, не увижу.
– Есть у меня знакомцы среди купцов копенгагенских, а среди них такие, кои на самый верх вхожи, к Нильсу Коасу, к Арильду Хуитфельду и даже к главному из королевских советников – к Петеру Оксе.
– Питера этого я знаю, встречался,- кивнул дьяк,- Муж дельный, худого не подскажет,- И вздохнул,- Беда токмо, что для одних славно, то для других плохо.
– Это жизнь,- развел я руками,- Вестимо, что русским полкам придется куда тяжелее, ежели король Яган от одной войны отделается да устремит свой взор и все свои силы на другую.
– Понимаешь,- неопределенно хмыкнул дьяк, оценивая мой расклад по предстоящему изменению сил в Прибалтике.
– Сейчас бы и надо ковать железо, пока оно еще горячо,- добавил я, отчаянно пытаясь развить первоначальный успех и еще больше заинтересовать Висковатого,- Король свеев пока не ведает о том, что датский Фредерик готов пойти на замирье, потому, если его опередить, можно выторговать много, очень много. Думаю, коль говорю со свеями поведет такой умудренный муж, как ты, так можно и Ревель под руку царя Иоанна миром взять.
Недолго думая я даже предложил свои услуги в этих переговорах. Не в качестве толмача – переводчик из меня, как из козла оперный певец, а в качестве представителя Руси, твердо заверив, что сумею уговорить шведов пойти на уступку Ревеля. Я знал, что обещал, рассчитывая отнюдь не на свои дипломатические таланты – откуда бы им взяться, а на все те же… исторические справочники. Довелось мне прочитать, что последнее перед заключением мира с Данией посольство, которое отправил к Иоанну
Грозному шведский король, имело тайные полномочия в крайнем случае пойти даже на такую уступку, как сдача Ревеля. Юхан III, как здравомыслящий политик, отчаянно нуждался в мире и был готов заплатить за него любую цену, пусть даже самую высокую.
– А что Фредерик на это скажет? – задумчиво произнес дьяк.- Уговор-то порушен окажется.
– Что бы ни говорил, а дело будет сделано. К тому же можно будет намекнуть, что тебе стало ведомо, будто он и сам собирается мириться, вот и…
– А ты не прост, купец, совсем не прост,- протянул Висковатый. Он в задумчивости потеребил свою черную, с изрядной проседью, аккуратную бороду,- Одного не пойму: сам ты такое измыслил али подослан кем?
И на меня сразу потянуло ароматом Пыточной избы, который я уже ни с чем не спутал бы, хотя и был в подвалах подьячего Митрошки всего ничего.
– Сам, – торопливо произнес я. – Хочу осесть на Руси, а потому желаю принести пользу своему будущему отечеству. За рублевиками не гонюсь – слыхал, поди, какую казну вскорости должны привезти мои слуги, потому бескорыстен в своем желании.
Дьяк кивнул.
– Тогда в толк не возьму: отчего ты Русь выбрал? – задумчиво поинтересовался он,- Нешто в иных странах все так худо?
– Ты, Иван Михайлович, про веру забыл. Не любят латиняне православных. В Гишпании я чрез то как-то изрядно пострадал, так что повторять не хотелось бы,- напомнил я.
– А в датских землях али у Ганзы, свеев, да и у той же Елисаветы? Там вроде бы к иноверцам не столь суровы.
– Так-то оно так, да, видать, родная материнская кровь сильнее. Она ж мне с самого детства про красоты Руси рассказывала,- вздохнул я,- К тому же у прочих, куда ни глянь, все больше о выгоде забота, а мать учила и про душу не забывать, мол, она поважнее будет. Хотя все течет, все меняется. Эллинский мудрец сказал, что и в одну реку нельзя войти дважды, а тут целая страна. Потому я и решил поначалу присмотреться, а заодно и благо царю принести.
– Благо – это хорошо,- согласился дьяк и вдруг выдал какую-то иностранную фразу. Следом тут же произнес другую, столь же загадочную.
Ох, говорила же мне мамочка в детстве: «Учи, сынок, иностранный язык. Обязательно пригодится». А сколько трудов на нас, разгильдяев, Надежда Ивановна Гребешкова положила – уму непостижимо. И чего ж я таким непослушным уродился?! Хотя… сейчас навряд ли помогло бы мне это знание, потому что язык явно не английский. Тогда какой? Польский? Отпадает. Там шипящих немеренно – ни с каким другим не спутаешь. Итальянский? Испанский? Нихт, то есть нопасаран, в смысле они тоже по звучанию не проходят. При условии что дьяк не полиглот, оставалось два варианта – датский или шведский. Тогда наиболее вероятен…
– Худо я датскую речь понимаю, почтенный Иван Михайлович. Да и пробыл я в той Исландии всего ничего – одно лето с небольшим. Опять же там ведь народу – с бору по сосенке – со всего свету собрались. А при дворе наместника датского короля я не живал.
– Что ж так-то? – ехидно осведомился дьяк, и я, с облегчением вздохнув оттого, что угадал с языком, почти весело пояснил:
– А рылом не вышел. Купцы ныне, ежели все страны брать, лишь у Елизаветы Английской в чести, а мне туда ездить противно.
– Отчего?
– Когда довелось там побывать, изрядно успел насмотреться… всякого.
– Это чего ж такого? – не унимался дьяк.
– Ныне на Руси бредет юродивый, веригами звенит, зла никому не творит, и власть его не трогает, верно? – Я решил одним махом убить двух зайцев – показать, как хорошо тут и как плохо там, в ихних Европах,- А у них иначе. По тамошним законам любого бродягу, пускай он божий человек, неважно, надлежит бичевать кнутом, после чего взять с него клятву, что он станет работать. И во второй раз так же, только теперь у него уже отрежут половину уха, чтоб всем при встрече сразу было видно.- Я вздохнул и замолчал, изобразив скорбное раздумье.
– А в третий? – не выдержал дьяк.
– В третий раз его казнят,- твердо ответил я.
– Ну, может, оно и верно,- неуверенно протянул Висковатый.- Другим пример. Землица стоит, а он бродит себе, гуляет.
– Это здесь землицы изрядно, а там свободной вовсе нет,- поправил я,- Человек и рад бы работать, но негде. Хозяевам земли выгоднее ее не под хлеба, а под луга для овец пускать, чтоб побольше шерсти настричь да сукна изготовить. Вот и выгоняют местные богатеи смердов со своих угодий. А чтоб те не смели вернуться обратно, они землицу огораживают. Да и некуда людям возвращаться. Дабы их домишки да амбары места не занимали, их сносят. Потому и бродит народ неприкаянный, не ведая, где им главу приткнуть.
– Каждый вправе творить в своей вотчине что захочет,- примирительно заметил дьяк.
– А справедливо то, что всякий, кто донесет властям о таком бродяге, имеет право взять его в рабство? – не уступал я.
– Ну это ты заливаешь,- усмехнулся дьяк.
– А ты, Иван Михайлович, у аглицких купцов, что в Москве проживают, сам об этом спроси. Может, тогда мне поверишь. Мол, верно ли, что хозяин, который получает такого раба, может по закону, что издал покойный братец нынешней королевы, его продать, завешать наследникам и прочее. А ежели он уйдет самовольно, то по- еле того, как поймают, на щеке или на лбу выжигают клеймо – первую букву слова «slave», что означает «раб».
– А в другой раз удерет?
– Еще одно клеймо выжгут. Ну а коль убежит да попадется на третий раз – голова с плеч.
– Эва,- крякнул дьяк,- Сурово.
– А королева Елизавета еще и свой закон семь лет назад издала. «Статут о подмастерьях» называется. По нему всякий в возрасте от двадцати до шестидесяти лет, кто не имеет определенного занятия, обязан работать у любого хозяина, который пожелает его нанять. Деньгу платят малую, чтоб с голоду не подох, зато работать заставляют от темна до темна.
– Ну ежели в поле, когда страда, то тут иначе и нельзя,- рассудительно заметил мой собеседник.
– В поле, оно понятно,- согласился я.- Но там повсюду так. Зашел я как-то раз в их сукновальню, так там дышать нечем. Да и немудрено – в одной избе, хоть и длиннющей, аж две сотни ткацких станков втиснуто, а на каждом по два человека трудятся – ткач да мальчик-подмастерье. А рядом, в соседней, еще сотня баб шерсть чешет, да пара сотен ее прядет.
– Говоришь, недолго там был, а вон сколь всего подметил,- покрутил дьяк головой,- Наши-то послы и половины того не выведали, что ты мне тут…- И осекся, замолчал. С секунду он настороженно смотрел на меня, потом, смущенно кашлянув, резко сменил тему: – А ну-ка, поведай что-нибудь на своем родном языке,- потребовал он.
– Родной для меня русский,- усмехнулся я.- Говорю же, мать родом с Рязанских земель. Под Переяславлем починок ее стоял, когда татары налетели да в полон взяли.
– Я про те земли, где ты жил,- поправился Висковатый.- Вот хошь на индианском своем.
– На индейском,- поправил я.
Чуял, что этим все кончится. Ну и ладно. Тут главное – не робеть. И, набрав в грудь воздуха, я выпалил замысловатую фразу, тут же «переведя» выданное мною:
– Это я сказал, что напрасно ты, Иван Михайлович, мне не веришь. Я не английский купец, которому главное – выгода. Выведывать и вынюхивать я не собираюсь. Мне здесь жить, а потому таить и скрывать нечего. Все как на духу.
– Как-то оно ни на что не похоже,- задумчиво произнес дьяк.
Еще бы. Учитывая, что я пользовался исключительно бессмысленной тарабарщиной, которая только пришла мне на ум, оно и немудрено.
– А что ты там про выведывание говорил? – осведомился Иван Михайлович,- Вроде бы не подмечали за ними тайных дел.
– А им и не надо втайне,- пояснил я,- Они все на виду делают, вот как ты сейчас – то про одно меня спросишь, то про другое. Глядишь, и нарисовалась перед глазами картинка. Понятно, что тебе, как самому ближнему государеву советнику, надлежит знать обо всем. А ну как спросит Иоанн Васильевич, а ты не ведаешь. Нехорошо. Им же требуется иное – про обычаи все вынюхать, про нравы, дабы ведать, как половчее обмануть.
– Ну это дело купецкое. Для того он и ездит по странам, чтоб выгоду соблюсти.
– Свою выгоду,- заметил я.- А стране, где они торгуют, сплошной убыток. Думаешь, пошто они ныне хотят, чтоб вы прочих купцов вовсе из своей земли изгнали? Выгоду от этого поиметь желают, и немалую. Сам представь. Когда уйма купцов – и датские, и свейские, и фламандские, и фряжские,- поневоле приходится платить за товар дороже, чтоб перехватить его у прочих. А коль нет этих прочих, человек тот же воск или пеньку продаст за любую цену, потому как деваться ему некуда. Получается русскому люду убыток. А чтоб другие сюда вовсе не ездили, они еще и пугать пытаются – издают книжицы всякие, как, мол, здесь, на Руси, погано, какие морозы страшные, да про диких медведей, которые прямо по городским улицам бродят, и вообще все у вас так худо, так худо, что приличному человеку надлежит прежде составить завещание, а уж потом ехать сюда.
– Сам читывал? – осведомился помрачневший дьяк.
– Не довелось,- честно ответил я,- Иные пересказывали, а мне запомнилось. Я ведь уже тогда в мыслях держал сюда отправиться, вот в голове и отложилось. И что сама Москва построена грубо, без всякого порядку, и что все ваши здания и хоромы гораздо хуже аглицких, и многое другое. О людях же написано, что они очень склонны к обману, а сдерживают их только сильные побои. Набожность ваша названа идолопоклонством, а еще упомянуто, что в мире нет подобной страны, где бы так предавались пьянству и разврату, а по вымогательствам вы – самые отвратительные люди под солнцем…
– Лжа! – Не выдержав, Висковатый вскочил со своего стула с высокой резной спинкой и принялся мерить светелку нервными шагами. Пробежавшись пару раз из угла в угол, он слегка успокоился, вновь уселся напротив меня и хмуро спросил: – Кто ж такое понаписывал? Али ты запамятовав с имечком? – Он зло прищурился.
– Почему запамятовал – запомнил. Некто Ричард Ченслер, ежели память меня не подводит.
– Не подводит,- буркнул Висковатый,- Бывал он тут. Самый первый из их братии. Встречали честь по чести, яко короля, а он, вишь, каков оказался.
– О встрече там тоже есть,- усмехнулся я,- Написал он, что дворец Иоанна Васильевича далеко не так роскошен, как те, что он видел в других странах. Да и самого государя он редко царем именовал.
– То есть как? – опешил дьяк.
– А так,- пожал я плечами.- Он его больше великим князем называл. Ну и порядки местные тоже изрядно хулил. Дескать, даже знатные люди, если у них отбирают жалованные государем поместья, только смиренно терпят это и не говорят, как простые люди в Англии: «Если у нас что-нибудь есть, то оно от бога и наше собственное».
– Июда поганая,- прошептал еле слышно Висковатый и рванул ворот своей ферязи.
Большая блестящая пуговица, не выдержав надругательства, оторвалась, отскочила к печке и, печально звякнув о кафельную плитку, улеглась на полу.
– Каков есть,- не стал спорить я.
– А сам-то как ныне мыслишь, правду он отписал али как? – криво усмехнулся Висковатый.
– Скрывать не стану – и худого повидать довелось, тех же татей шатучих, кои меня до нитки обобрали, но и хороших людей немало,- вложив в голос всю возможную искренность, ответил я,- А коль сравнивать с народами в иных странах, то, пожалуй, что и получше. Те больше о выгоде думают. Даже церковь и та отпускает грехи строго по установленным ею ценам. Нет такой скверны, которую они бы не перевели в деньгу. Мать убил, или монахиню соблазнил, или со скотиной в блуд вступил – все грехи отпустят, только плати. А у вас о душе помыслы. Как бы худо ни было, все равно вы про нее не забываете. Потому и решил присмотреться да здесь остаться, коль государь дозволит.
– Дозволит,- вздохнул он.- Мы гостям завсегда рады, особливо ежели они без камня за пазухой приходят, не так как некие. А ты меня не обманываешь? Может, ты поклеп возводишь на аглицких гостей? – И вновь вперил в меня свой пронзительный взгляд.
– А зачем? – Я равнодушно пожал плечами.- Пользу отечеству, кое я хочу здесь обрести, напрасными наветами не принесешь, один лишь вред. А супротив англичан я ничего не имею. Опять же человек на человека не приходится – встречаются хорошие люди и среди них.
– Ну-ну…- многозначительно протянул дьяк, но больше ничего говорить не стал, лишь заметил, что время позднее, а потому мне лучше всего было бы заночевать у него. Опять же рогатки, сторожи. Нет, холопов он со мной пошлет, но все равно возни не оберешься.
– К тому же сызнова не договорили мы с тобой,- многозначительно произнес он,- Так что все равно тебе к завтрему сюда ворочаться.
Вот так и получилось, что эту ночь я впервые провел на мягкой пуховой перине. И на, и под. Честно говоря, я и не знал, что они используются здесь не только вместо одеяла, но и вместо матраса. С непривычки долго не мог заснуть, пытаясь проанализировать, не допустил ли где ошибки.
Рискованно было, конечно, вот так вот, с первых встреч, выкладывать на стол козыри – это я про перемирие шведов с датчанами. А с другой стороны, заинтересовал я дьяка этими знаниями, всерьез заинтересовал, да так, что тот время от времени меня почти и не слушал – уж очень важную новость получил.
К тому же этот козырь у меня далеко не последний. Полна рука, только выкладывай. Да еще в рукаве пара тузов припрятана – это я про свое знание истории. Главное – вовремя их подавать, чтоб ни раньше ни позже.
Потом прикинул про англичан. Может, не стоило мне на них так уж напускаться? Хотя нет, как раз в этом году Иоанн Грозный должен их лишить всех привилегий, рассердившись на послание королевы, где говорилось только о торговле и ни слова ни о заключении союза, ни о его предложении. Каком? Да замуж ее наш Ваня звал, а у нее хватило ума отвертеться. Она вообще – дамочка шустрая, хвостом вертела налево и направо, но в руки никому не давалась. Потому и разозлился на нее царь. Не привык он, когда его посылают, пускай и в деликатной форме. А у меня и на ее счет тоже кое-что имеется. Как раз хватит, чтоб успокоить уязвленное государево самолюбие. Так что все правильно.
И тут новая мысль пришла в голову. А если попытаться как-то намекнуть Висковатому на предстоящую опасность? Не дурак же он, должен понять, что я ему добра хочу. Тогда нет смысла лезть к царю в любимчики, поскольку быть приближенным к человеку, к которому сам Иоанн Грозный пока еще относится очень уважительно, вполне достаточно. Ну а если не получится уберечь от казни, то можно успеть решить вопрос со сватовством до предстоящей опалы. Правда, тогда надо поторопиться.
Вот только как бы получше это сделать? Вертел в голове и так и эдак, но на ум ничего путного не приходило – сказывалось вечернее напряжение, когда приходилось внимательно контролировать свою речь, дабы невзначай не ляпнуть лишнего. Помаявшись еще минут десять, я решил, что утро вечера мудренее, а потому выкинул все из головы и постарался уснуть.
Спал не очень крепко, просыпаясь за ночь от жары раз пять-шесть, если не больше. Все-таки перина, невзирая на свою мягкость, имеет для человека из двадцать первого века один-единственный недостаток – она слишком теплая. Укрываться ею лучше всего, когда печь не топлена, а на дворе минусовая температура. Вот тогда в самый раз, а так…
Проснувшись во второй раз, я приспустил ее до пояса, но помогло наполовину. В третий раз я скинул ее окончательно, после чего проснулся уже от холода – совсем без нее тоже не ахти. Вот так и крутился до самого утра.
Поднявшись и умывшись, я выяснил, что Иван Михайлович укатил в царские палаты. Вообще-то ему из терема до них рукой подать, минут пять ходьбы, но здесь даже бояре хаживали друг к другу на соседнее подворье в гости не иначе как на конях. Пешими им, видишь ли, зазорно.
Решив прогуляться, благо что выпил накануне совсем мало и самочувствие было чудесное, я сказал одному из своих холопов, чтобы он седлал коней, но тот вскоре примчался из конюшни с интересной новостью. Оказывается, не велено хозяином хором отпускать нас со двора. Никуда.
Вот и пойми главного советника царя. Он то ли решил кое-что перепроверить да заодно договорить, о чем вчера не успели, то ли поутру все переиначил, и сейчас за мной придут ребята из Пыточной избы. А ты сиди тут и гадай – что делать и что лучше предпринять.
Прикинул вероятность этих вариантов – как худших, так и лучших. Получалось фифти-фифти, то есть шансы равны. Ну и ладно. Не знаешь что сказать – говори правду, не знаешь, что лучше сделать – ничего не делай. Пусть все катится самотеком, авось кривая куда-нибудь и выведет.
Хотя одну попытку я все-таки сделал. С невинным выражением лица я устремился к калитке, расположенной справа от ворот. Но стоило мне сделать несколько шагов по направлению к ней, как скучающий возле ворот широченный в плечах мордоворот тут же решительно загородил мне дорогу.
– Не велено пущать тебя, боярин,- лениво пробасил он.
– А ты не спутал? – Я горделиво вскинул подбородок.- Да и не боярин я вовсе.
– А для меня все едино, а тока не велено,- все так же невозмутимо ответил он.-Да и негоже без хозяина из гостей ворочаться. По христианскому обычаю попрощаться надоть.
– Да, это я и впрямь не подумал,- сыграл я на попятную и потопал назад, в свою светелку.
Или горницу? Честно говоря, я так и не понял, чем одна отличается от другой, так что пускай будет просто комната. Но к тому времени я был спокоен, убедившись, что в случае чего удрать из хором Висковатого можно запросто – не зря же я совершал вдумчивый обход его обширной усадьбы. Оказывается, забор, огораживающий ее, выглядел таким внушительным только с трех сторон – передней, выходящей к улице, и боковых, соединенных с соседними подворьями. Зато сзади…
Когда я обошел терем, миновав церквушку, стоящую справа, и вышел к тыльной стороне хором, то поначалу не приметил ничего необычного. Там даже двор был похож на передний, огороженный по бокам различными хозяйственными пристройками. Слева – конюшня, чуть дальше – хлев для скотины, справа – амбары и прочие хранилища. Словом, все как обычно.
Но коль начал исследование, надо пройти все, то есть дойти до конца сада, раскинувшегося вслед за крохотными домиками дворни. Пройдя между ними, я неспешно прогулялся между цветущими яблонями и сливами, после чего неожиданно для себя вышел… к крепостной стене Кремля. Да-да. Я не оговорился и не ошибся. Вот она, родная, из красного кирпича, со своими стрельнями – прямо передо мной. Такую ни с чем иным не спутаешь.
От стены усадьбу отделяло метров десять, а вся граница между садом и открывшейся перед моими глазами улицей заключалась в жиденьком плетне, не доходящем мне даже до пояса, да и тот кое-где покосился. Вот тебе и ограда с тыном. Преодолеть в случае необходимости такой барьер проще простого.
На всякий пожарный я выглянул за него, а потом, подумав, и перемахнул, хотя и без того было понятно, что он никем не охраняется. И точно. На улице, тянущейся вдоль стены, было пустынно и тихо – ни души. Все правильно – после полудня тут у всего народа сон-тренаж, как говаривали в армии. Немного постояв, я двинулся обратно, в свою горницу.
Однако в одиночестве мне довелось пробыть в своей светелке недолго. Вкрадчивый скрип половиц, как ни старался кто-то незаметно подойти и тайно заглянуть ко мне, выдал непрошеного гостя задолго до его подхода к моей двери. Я затаил дыхание. Кому это я еще понадобился? Отчего-то стало тревожно, и сердце-вещун недобро екнуло в груди.
Вообще-то с хорошими намерениями так тихо не подкрадываются. Это уже не фифти-фифти. Но, с другой стороны, подсылать ко мне убийцу, да еще в собственном доме… Ладно если бы я гостил у царя. У него, говорят, и заздравная чаша может оказаться ядом. Не церемонился Иоанн Васильевич и никого не стеснялся. Но я-то в гостях у Висковатого, умом которого наперебой восхищались все иностранцы.
Меж тем дверь стала осторожно открываться. В отличие от половиц петли на ней были хорошо смазаны, так что никакого зловещего скрипа я не услышал. Вот тоже вопрос: «Смазаны когда?» Может, я и ошибаюсь, но, когда выходил во двор, она вроде бы скрипела. «И что тогда получается?» – лихорадочно думал я, затаившись за приоткрытой дверью и не зная, что предпринять…
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 12

ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК ГЛАВНОГО СОВЕТНИКА, ИЛИ…

Отлегло у меня от сердца лишь в тот момент, когда я увидел руку, открывающую дверь. Не целиком, только пальцы, но мне хватило и их, чтобы понять – никакой там не киллер. Даже в наше время не помню случаев привлечения детей к этой доходной профессии, а уж в патриархальные времена Средневековья тем паче.
Когда я хлопнул по пальцам и вынырнул из своего укрытия, продолжая удерживать их на двери, все стало окончательно ясно. Мальчишке, отчаянно пытавшемуся убежать, было от силы лет десять. Ну с учетом того, что они здесь все маломерки, двенадцать, но никак не больше.
Любопытен оказался сынок у Ивана Михайловича. В батьку пошел, не иначе. Разобрался я с ним быстро, и уже через несколько минут он, больше не пытаясь от меня убежать, хотя я к тому времени его и не держал, вместо этого слушал мой первый рассказ. Не избалованный телевизорами и разными научно-популярными передачами вроде того же «Клуба путешественников», не говоря уже о шикарных сериалах Би-би-си, он сидел передо мной, затаив дыхание, и жадно впитывал в себя каждое слово.
«Наступило утро, и Шахерезада прервала дозволенные речи…»
В детстве я обожал сказки «Тысячи и одной ночи», знал их чуть ли не назубок, но никогда не задумывался, каково это – трепать языком от заката солнца до восхода. Только сегодня и понял на практике – трудно. Очень трудно, даже если вполовину меньше по времени, всего с полудня до заката.
К тому моменту, когда хозяин терема вновь въехал во двор, я мысленно уже давным-давно проклинал ту минуту, когда мне в голову пришла весьма неудачная идея заинтересовать сынишку дьяка некоторыми чудесами дальних стран, которые мне якобы довелось повидать во время своих странствий.
Заметив тихонько подошедшего Висковатого, я обрадовался и хотел свернуть очередной рассказ, посвященный пирамидам Египта, на самой середине, но не тут-то было. Дьяк заговорщически улыбнулся, приложил палец к губам и тихонечко присел на самом краю лавки. Юный Ивашка, как представился мне его сын, сидя с разинутым ртом, так и не заметил, что его отец уселся рядом,- внимал.
Лишь потом, когда я с грехом пополам закончил свое повествование и заявил, что на сегодня довольно – Шахерезада тоже нуждается в отдыхе,- дьяк наставительно заметил приунывшему Ивашке, что время уже позднее и гостю надлежит отдохнуть, а вот завтра почтенный синьор Константин Юрьевич, может быть…
Кстати, Юрьевичем величал меня только он. Все остальные охотно соглашались звать меня только по имени, а вот дьяк либо обязательно добавлял отчество, либо вставлял перед именем слово «синьор», либо – в особо торжественных случаях – употреблял то и другое вместе.
Подростку тоже понравилось загадочное словцо, и обращался он ко мне только так – синьор Константино. Наверное, считал, что сказочнику положено зваться несколько загадочно и непременно с титулом. Словом, вежливость в их семействе, как и любознательность, явно передавались по наследству.
Сам дьяк выглядел каким-то изможденным. Вчера такие живые и проницательные, глаза сегодня смотрели устало, а мешки под ними отечно набухли. Он вяло ковырялся за ужином в миске с жареным мясом, но съел, да и то скорее чтобы поддержать компанию, не больше двух кусочков.
– Ныне с послами польского короля Жигмунда речи вел,- пояснил он, поймав мой пристальный взгляд, и небрежно поинтересовался: – А среди твоих знакомцев из числа купцов никто не знаком с кем-нибудь из шляхты? Я имею в виду магнатов.
– Это ты о Радзивиллах с Сапегами? – уточнил я.
Дьяк хмыкнул. Судя по тому, что глаза его вновь оживились, уточнение ему понравилось.
– Тебе и о них ведомо? – полюбопытствовал он.
– Немногое,- деликатно ответил я,- Так, краем уха слыхивал кое-что, но не более.
– Так-так… – протянул он и отложил ложку в сторону.
Томить царского печатника я не стал. Правда, полностью удовлетворить любопытство Висковатого все равно не получилось, но такой уж он человек – сколько ни выкладывай информации, все равно ему мало.
Впрочем, если честно, то ничего конкретного я и не сказал, только вкратце указал причины, по которым большинство литовских магнатов могли и должны были ратовать за мир. Вообще-то хватило бы и одной фигуры – Николая Радзивилла по прозвищу Рыжий. Виленский воевода и литовский канцлер, то есть глава правительства Великого Литовского княжества, да плюс к тому еще и родной брат горячо любимой второй жены короля Сигизмунда II Августа Барбары. Куда уж выше!
То же самое можно было сказать практически обо всех остальных, включая в первую очередь православных вождей – князей Вишневецкого и Острожского – и так далее. В самой Польше настрой был примерно похожий.
Чем хороша история, так это тем, что в ней не обязательно заучивать все наизусть. Достаточно запомнить самые основные даты, а дальше можно и самому выводить закономерности, которые в большинстве стран непременно совпадают. Так и тут.
Чтобы понять общий настрой магнатов и шляхты, надо только припомнить, что еще десяток лет назад последний магистр Ливонского ордена Готард Кеттлер, прекрасно сознавая, что против полков Иоанна Грозного ему нипочем не выстоять, ринулся на поклон к польскому королю. Сигизмунду не очень хотелось связываться с Россией, но соблазн одним разом хапнуть такую большую территорию, к тому же густозаселенную и с обилием городов, оказался столь велик, что он не выдержал. Большую – это применительно к полякам, разумеется. У шляхты глазенки тоже разгорелись – должен же король поделиться,- и они Сигизмунда поддержали.
Кеттлер выжал из этой ситуации максимум. Он выговорил себе наследственное право на области Курземе и Земгале, лежащие к западу от Западной Двины. Причем образованное герцогство Курляндское, где он стал первым правителем, да еще город Рига к тому времени оставались, по сути, единственными кусками бывшего Ливонского ордена, пока еще не разоренными русскими полками, которые хозяйничали на большей половине оставшейся части земель, именуемых Лифляндия, как у себя дома. То есть Кеттлер поступил гениально – стал первым герцогом, тут же скинув изрядно надоевшую монашескую рясу рыцаря, обеспечил себе покровительство сильного государства, а взамен одарил Сигизмунда тем, что у него все равно отняли. Теперь ему можно было не вмешиваться, преспокойно наблюдая, как два здоровых пса (Русь и Польша) грызутся меж собой за одну кость.
Сигизмунд был на целых десять лет старше Иоанна IV, а потому поспокойнее, да и по натуре он был менее воинственным, в отличие от русского государя. Помнится, его за нерешительность и стремление откладывать важные дела на потом даже прозвали «король-завтра». Кроме того, его права изрядно ограничивались шляхтой.
Это русскому царю хорошо – заложил пальцы в рот, свистнул, всех быстренько собрал и вперед, за победами и славой. Конечно, и тут изрядные расходы, кто ж спорит, но перечить государю все равно никто не посмеет. Собор, который Иоанн собрал в 1566 году, чтобы решить всем миром вопрос, воевать ему дальше или не надо,- наглядное доказательство поразительного единомыслия. Все в один голос, даже купцы и духовенство, заявили: «Как повелишь, государь-батюшка». Никто не посмел возразить. Еще бы. Языки, которые изрекали неправильное, очень быстро вместе с головой отделялись от остального тела. Согласие с царем гоже не давало гарантии выживания, скорее – шансы, но возражение отнимало и их.
У Сигизмунда иное. Казна пуста, шляхтичи и магнаты, которые поначалу обрадовались дареному жирному куску, наконец-то разобрались, что от этого подарка изрядно припахивает мертвечиной, причем собственной, поэтому лучше бы решить дело миром, даже если последуют некоторые убытки.
Вот в таком примерно духе я и отвечал Висковатому.
– А сам-то ты как бы поступил? – прищурился дьяк.
«Не знаешь, что говорить,- говори правду»,- вновь вспомнил я.
Можно было бы набросать кучу патриотических слов насчет войны до победного конца, добавить, что честь дороже всего, и вообще мы этих полячишек шапками закидаем. Но я не стал. Не тот человек царский печатник, чтоб перед ним фальшивить. Да и почует он сразу. Дураки из грязи в князи не вылезают. В лучшем случае в любимые палачи, как Малюта Скуратов, но не больше. А такому, как Иван Михайлович, сумевшему из простых подьячих подняться до должности самого главного царского советника, с которого, чтобы не мешать ему разрабатывать стратегию, даже сняли обязанности главы Посольского приказа, надо говорить правду. Разве что сделать ее более обтекаемой, чтоб звучала не так резко, тем более если пойдет в унисон его собственным мыслям.
– Поляки с Литвой воевать устали,- произнес я медленно, стараясь тщательно подбирать каждое слово,- но и тут, как мне кажется, тоже народ умаялся. Опять же свей в Ревеле. Их ведь так просто оттуда не вышибить. Да и для чего все это? Чтоб торговля через Русь шла? Так ведь выходов в море у вас и без того хватает. Одна Нарва вместе с Ивангородом чего стоят, а если к ним прибавить Новгород, который еще полтысячи лет назад торговал со всем миром, то тут и вовсе неясно – зачем вам остальное?
– Не так-то все просто. Не хочет торговый люд через Новгород товар свой везти,- вздохнул Висковатый,- Нарву пошто брали? Да потому что она на одном берегу Наровы, Ивангород – на другом, и к этому другому почему-то никто причаливать не желает.
– Значит, пошлины невыгодные или еще что-то,- рискнул предположить я,- Теперь они к обоим берегам не захотят причаливать, вот и все. Станут возить товар через Ревель. Его возьмете – тогда через Ригу, а на нее уж точно сил не хватит.
– А коль осилим?
– У тех же поляков еще и Гданьск имеется. И что, так и станете лезть все дальше и дальше? Пупок развяжется. Надо иначе.
– Иначе? А как, мыслишь, иначе?
– Льготы дать на первых порах, чтоб народ привык к новому хозяину. Порядок на реках навести, дабы купцы татей не опасались. Только решать все миром. Когда ворог напал – понятно. Тут волей-неволей надо за саблю браться, а здесь я в этом особой нужды не вижу. На худой конец, если уж так жаждется сразиться, можно сделать все чужими руками. Я слыхал, что датский король большие купли у ливонских епископов сделал, да земли эти нынче свей к рукам прибрали. Вот пусть он за них и дальше воюет с этим… Яганом,- припомнил я, как именовал Висковатый нынешнего шведского короля,- К тому же если Иоанн Васильевич успеет первым с ним мир подписать, глядишь, он с датским Фредериком таким сговорчивым не будет. Кому от того выгода? Руси.
Дьяк усмехнулся. Улыбка получилась кривая, одной правой половиной, поэтому выглядела невесело:
– Эва, посоветовал. Я о том уж восемь лет назад позаботился. Али ты мыслишь, что Фредерик-король сам со свеями вздумал войну учинить? Нет, купец, шалишь. Изрядно пришлось потрудиться.
– А если его покрепче к Руси привязать? Дочерей у царя-батюшки нет, но племянницы-то, надеюсь, имеются?
– И о том мыслил,- кивнул Висковатый.- Токмо у него давний сговор с герцогом Мекленбургским. Уже и помолвка была.
– Но у него же еще и брат имеется,- наморщил я лоб, будто и впрямь припоминаю.
– Имеется,- удивленно подтвердил дьяк.
– К тому же я слыхал, будто датский король купил у епископов ордена эти земли не для себя, а чтобы не отдавать брату Голштинию, которая ему отписана покойным отцом в завещании. Тогда чего же проще? Вот он пускай и воюет. Конечно, людей у него мало, но если к ним добавить русские полки, то…
И я перешел на расклад ситуации, сулящей одни плюсы. Разумеется, я не гений в политике и не буду утверждать, что все это придумал сам от начала до конца. Ничего подобного. Прочитал, запомнил и выдал как плод собственных раздумий, только и всего. А какая разница? Дьяк-то этого не знал.
Разумеется, он что-то заподозрил, тем более что переговоры с датским принцем Магнусом, которого здесь, на Руси, почему-то именовали Арцимагнус – для особой торжественности что ли? – велись еще с прошлого года. Но помимо доводов в пользу создания буферного королевства, которыми руководствовался и сам дьяк, я привел в защиту якобы своей идеи еще и несколько дополнительных. Висковатому, судя по все возрастающему изумлению в его глазах, они до этого на ум не приходили. При всей своей выдержке и хладнокровии тут Иван Михайлович не сдержался. С трудом дождавшись, когда я закончу толкать свою речугу, он тихо осведомился:
– Так кто ты, синьор Константино? Поначалу я мыслил, что ты обыкновенный купец. Потом понял – не такой уж и обычный. Ныне, когда застал тебя с сыном, решил, что предо мною калика перехожий. А теперь и вовсе не знаю, что думать.
Про калику он зря. Насколько я знаю, так называли бродячих слепцов, которые зарабатывали себе на пропитание разными сказками и диковинными историями. На кусок хлеба у меня имеется, на то, чтобы намазать его маслом, думаю, скоро появится, и не только на это – назанимали-то мы с Ицхаком изрядно. Хватит и на то, чтобы навалить на свой бутерброд черной икорки или любой другой вкуснятины. Да и зрячий я еще покамест.
Что же до остальных предположений по поводу моей профессии, то тут возможны варианты, так что пусть выбирает сам, какой из них больше по душе. Лишь бы в шпионы не записал. Примерно в этом духе я ему и выдал. Мол, считай кем угодно, хоть янки при дворе короля Артура, только помни одно – зла ни тебе, дьяк, ни Руси я не желаю.
– В это я верю, иначе мы бы с тобой договаривали в другом месте,- с легкой угрожающей интонацией произнес Висковатый и тут же, сменив тон на более благодушный, осведомился: – Так ты мыслишь, что никакого худа от сей затеи приключиться не может?
– Во всяком деле полагаться на одно лишь хорошее негоже,- рассудительно заметил я. – Вот взять купца. И товар задешево приобрел, и уже знает, кому он его продаст, да так, что на одном талере пять наварит, а корабль возьми да в море утони. Это что? – И сам же ответил: – Судьба. Так и здесь, почтенный Иван Михайлович. Выгод много, но всего не предусмотришь. Каков, к примеру, человек этот Арцимагнус? От этого ой как много зависит. Верный или переметнуться может? Умелый ли воевода, или ни к чему ему доверять полки, а лучше, чтобы он только числился в набольших? И это знать надобно.
Говорил я долго, а в ответ… тишина. Ничего не сказал Висковатый. Только под конец предложил… пойти спать, потому как утро вечера мудренее, а завтра хоть и неделя, а поговорить надо бы.
Наутро мы с ним вместе пошли молиться в его собственную церквушку. Не зря иностранцы называли Висковатого гордым. Оказывается, не любил дьяк захаживать в общие, для всех. Даже в Благовещенский собор, где иногда молился сам царь, и то ходил лишь вместе с Иоанном Васильевичем, а так ни-ни. Выстроил себе прямо на подворье небольшое зданьице – с виду обыкновенный сруб, только высокий и с крестом над шатровой кровлей,- и по воскресеньям с домашними и со всей челядью туда.
Честно говоря, я особо не разбираюсь в ритуалах богослужения и на полном серьезе думал, что мы с ним присутствуем на заутрене – вроде бы солнце стояло еще невысоко. Хорошо, что не ляпнул вслух, а то бы попал впросак. Оказывается, это была обедня.
Пока молились, я то и дело ловил на себе внимательный взгляд Висковатого, стоявшего рядом – не пофилонишь. Пришлось добросовестно бормотать «Отче наш», повторяя заученные назубок церковнославянские слова, то и дело креститься двумя перстами и поминутно кланяться, хотя и не всегда в унисон со всеми.
Судя по удовлетворенному лицу дьяка, в мое православие он поверил до конца.
Правда, несколько позже он все-таки как-то мимоходом попрекнул меня – дескать, нетверд в вере, ибо со знанием молитв у меня и впрямь имелись пробелы. Но я тут же возразил, что в молитве лучше иметь сердце без слов, чем слова без сердца, и он не стал вступать в дальнейшую дискуссию. Да и сказал-то он это лишь ради проформы. Чувствовалось, что, будь я даже буддистом или мусульманином, все равно он бы общался со мной гораздо охотнее, чем с каким-нибудь истинно православным опричником.
Обед, к которому мы приступили после посещения церкви, оказался тоже довольно-таки необычным. За пару дней я уже привык, что за трапезой сидят только два человека: Висковатый и я. Тут же три длинных стола буквой П, вереница лавок, а на них вся толпа, которая проживает на его подворье. Разумеется, присутствовали и якобы мои холопы, оставленные Ицхаком при мне для вящей солидности.
Определенные условности, правда, соблюдались и тут. Челядь, то бишь холопы, уселась отдельно, но тоже чинно, словно каждый давным-давно знал свое установленное место. Впрочем, скорее всего, именно так оно и было, потому что моим вначале оставили местечко где-то на самом дальнем краю, ближнему к входу. Заметив это, Иван Михайлович нахмурился, покосился на меня и сурово сдвинул густые брови.
Повинуясь этой загадочной для меня команде, тот, кто привел их, тут же поднял всех с мест и медленно повел вперед, продолжая неотрывно глядеть на хозяина и дожидаясь его одобрительного кивка. Наконец Висковатый удовлетворенно склонил голову, и они были благополучно усажены. Новые места, на которые они попали, оказались гораздо ближе к господскому столу.
Честно говоря, я мало что понял в этих перемещениях. Как ни удивительно, но даже они знали в них толк гораздо больше моего, потому что тут же приосанились, горделиво выпрямились и время от времени с благодарностью косились в мою сторону.
Мне было легче, поскольку место за своим столом указал Висковатый, посадив ошуюю, то бишь по левую руку от себя. Справа уселась родня, начиная с его матери – старой, но довольно-таки шустрой старушки лет семидесяти. Помимо них за нашим столом сидели священник, дьякон, еще парочка в черных рясах и пяток совсем незнакомых мне людей.
После благодарственной молитвы все уселись трапезничать. Ели неспешно, соблюдая относительную тишину. Я преимущественно налегал на мясные блюда. Сказать по правде, такое изобилие мне раньше не встречалось.
Нет, меня и в других домах не морили голодом – ешь от пуза, но с эдаким разнообразием до сего дня сталкиваться не доводилось. Рябчики и тетерева, журавли и зайцы, жаворонки и лосина… Все это в разных видах и по-разному приготовленное – то есть и печеное, и жареное, и вареное, и даже просоленное, вроде той же зайчатины. Глаза разбегались – что ухватить повкуснее.
Особо полакомиться дичью я не успел. Расторопные слуги уже через полчаса, если не раньше, поснимали блюда со столов и водрузили на них новые. Дичи уже не было, но мясное изобилие продолжалось, только теперь с курами, гусями и прочей домашней птицей, причем тоже разнообразного приготовления и так аппетитно пахнущих – слюной захлебнуться можно. Затем произошла вторая перемена блюд, и на столе оказалось… вновь мясо, но уже посолиднее: баранина, свинина, говядина. Я не особый едок, к тому же сказывалось отсутствие вилок, а орудовать заостренным на конце столовым ножом не совсем сподручно.
Под конец трапезы я и вовсе сбился со счета перемен. Мясо сменилось жидкими блюдами, то есть тем, с чего принято начинать обед спустя четыреста лет. Потом заставили все кашами. Или каши были вначале? Короче, я запутался окончательно, да и не мог я лопать в таких количествах. На сборную солянку – мясную смесь из числа трех первых перемен – я мог только смотреть, с трудом удерживая себя от икоты и время от времени бросая осоловевший взгляд на челядь Висковатого, которая по-прежнему лопала в три горла. Правда, им было легче. Блюда за их столами хоть и менялись, но реже. Да и такого разнообразия, как у нас, там не наблюдалось.
До рыбы я так и не дотронулся, проигнорировав окуней, плотву, лещей, карасей и прочую снедь. К грибам, не утерпев, приложился, старательно трамбуя их в пищеводе – желудок к тому времени был набит битком. Когда после всего этого внесли щи – кажется, двух видов,- я чуть не взвыл и мечтал лишь о том, чтобы праздник живота поскорее закончился.
Непонятным было только одно – как при такой обильной трапезе хозяин дома продолжает оставаться относительно подтянутым, удерживая свой животик, который выпирал лишь самую малость, в приличном состоянии. Я бы, наверное, за первый же год растолстел вдвое.
Наконец все закончилось. Густые, наваристые щи оказались последними в обширном воскресном меню, после чего все, дружно следуя примеру хозяина, поднялись и под руководством священника вознесли благодарственную молитву, а затем отправились на отдых. Брякнувшись на перину, я успел подумать, что теперь-то понимаю, отчего на Руси принято после обеда пару часиков поспать. После такой трапезы, если ты непривычный, чтобы прийти в себя, может не хватить и четырех часов, а уж парочка и вовсе впритык.
Я чуть не рассмеялся, когда вечером, явившись на очередную беседу к Висковатому, был встречен вопросом радушного хозяина дома:
– Не проголодался?
Кто сказал, что брюхо старого добра не помнит? Мое так очень хорошо помнило. Представив недавние горы снеди вновь стоящими передо мной, я энергично замотал головой. Вслух говорить не мог, поскольку остатки еды сразу запросились наружу. На мое счастье хозяин дома оказался доверчив, а потому стол украсило всего два традиционных блюда с фруктами. На одном горкой высились моченые яблоки, чернослив и прочая местная консервация, на другом заморская продукция – сушеные ломтики дыни, изюм и так далее.
Разумеется, не обошлось и без двух кубков. На этот раз в них – скорее всего, тоже по случаю воскресного дня – плескалось вино, а не мед. Висковатый тут же несколько смущенно пояснил, что он до ренского не любитель, а потому компании мне не составит, но если я желаю, то могу заменить его на медок.
Ренское, как его тут называли, мне предстояло пробовать впервые. Даже зажиточный Фуников-Карцев угощал нас исключительно медовухой, так что замены я не пожелал. Винцо оказалось на вкус так себе – чем-то отдавало, да и кислило тоже изрядно, хотя терпкость ощущалась. А спустя несколько минут мне стало не до него, потому что дьяк перешел к сути,
– А ты не хочешь погостить у меня подольше? Поговорить нам завсегда найдется о чем,- невинно спросил он,- Правда, от того тебе может приключиться убыток в торговых делах, зато вес среди купцов получишь, и с протянутой рукой ходить не занадобится. Ведая, что ты желанный гость на моем подворье, любой тебе деньгу ссудит, и немалую, да, глядишь, и поручительства не потребует.
– У меня ведь здесь…- начал было я, но он, неверно истолковав, решил, что я хочу отказаться, и торопливо замахал на меня руками:
– А ты не спеши ответ давать. Обмысли все как следует. Авось ненадолго приглашаю. С месячишко, от силы полтора – и все. А к середине лета набирай товар да кати куда душа желает. К тому ж, коль у меня не хочешь жить, неволить не стану, лишь бы заглядывал по вечерам,- И откровенно сознался: – Нужен ты мне.
Честно говоря, не ожидал. Разумеется, старался я на совесть, но что удастся так быстро пронять дьяка – не рассчитывал. Неужто у меня и впрямь получилось? И тут же от помаячившей совсем рядом радужной мечты да со всего маху мордой об камни:
– Вишь, дите мое, наследничек, уже второй день галдит – оставь да оставь синьора Константино. Уж больно он сказывает чудно. Я уж и так и эдак, а он уперся и в слезы. Ранее никогда с ним такого не бывало. Он у меня вообще молчун. Младенем был и то матери редко когда шум- нет ночью, а тут… Так что, останешься?
Я вздохнул. Взлететь до тайного советника канцлера России и тут же грянуться оземь, превратившись в домашнего учителя десятилетнего пацана – надо время, чтобы пережить такие внезапные и резкие скачки в карьере. Поначалу я решил отказаться. Педагогика – вещь серьезная. Возьмет мальчишка и заупрямится – что тогда делать? Да и плохо я представлял себя на учительском месте. Нет во мне ни солидности, ни умудренности, и вид слишком молодой для наставника.
Опять же не собираюсь я здесь задерживаться. Вот узнаю, где живет моя невеста, в охапку ее хвать и тикать. А возле тебя, Иван Михайлович, мне оставаться и вовсе не с руки. Уж больно ты опасен. Рядом с тобой все равно что в несчастном Белграде перед налетом американских фашистов из НАТО. Хотя нет. Там шансов на спасение гораздо больше, а тут, считай, они вовсе отсутствуют.
Разве что мои намеки на видения помогут, да и то навряд ли. Царский печатник – человек здравомыслящий. Ему в видения верить не с руки, факты подавай. Опять же православный он, так что учение каббалы тоже отпадает. Ну и плюс специфика характера. Она тоже не в мою пользу. Уж больно он в себе уверен. Нипочем не поверит пророчеству об опале. А уж о том, что его через пару месяцев казнят, тем паче.
А если я ему процитирую будущие обвинения – причастность к боярскому заговору и изменнические отношения с крымским ханом, турецким султаном и польским королем Сигизмундом, то вызову лишь нездоровый смех, плавно переходящий в гомерический хохот. Надо мной. Так что погорячился я ночью. Слишком оптимистично думал. На самом деле всего два-три шанса из ста, что он вообще ко мне прислушается.
И главное, было бы во имя чего задерживаться. Деньгами заплатит? Так учителю, пускай и иностранному, больше десяти рублей, от силы двадцати, платить не с руки. Займы мы с Ицхаком уже сделали – так что нам и тут его авторитет ни к чему. Участвовать в переговорах со шведами – теперь уже ясно – он меня не допустит, а значит, мое выдвижение пролетает. Как сват, он, к сожалению, тоже отпадает, поскольку ходатайствовать за школьного учителя перед князем из рода Рюриковичей навряд ли согласится – безнадежное это дело.
– Деньгу не сулю – стыдно,- откровенно предупредил Висковатый,- но ежели что случится, заступу обещаю.
«От возмущенных заимодавцев? – усмехнулся я,- Сомневаюсь. Не будет их, возмущенных-то. Покойники – народец смирный да тихий. Они вообще не разговаривают. И плевать им, что кто-то не отдал… Стоп! Заступа, говоришь?!»
И сразу у меня щенок перед глазами. Жив ли, нет – неведомо, но вдруг еще барахтается, сдаваться не хочет. Замерз совсем, лапки судорогой сводит, не визжит – скулит от страха, да и то еле слышно – голос сорвал, но пока шевелится, надеясь, что хозяин его вспомнит да выручит, вытащит, спасет.
Я и до того помнил о нем, вот только выходов на Разбойную избу после ареста Шапкина отыскать не сумел. Черт его знает, кто там помимо этого оборотня в погонах, то бишь в рясе, берет взятки или, как здесь говорят, посулы. Соваться же очертя голову рискованно. Так можно и самому загреметь, если угодишь к честному человеку. Обещал попытаться Ицхак, но тут ведь каждый день дорог, а мне до сих пор неизвестно, жив ли Андрюха вообще. Хотя нет, не должен его Митрошка замучить, такая страховка хороша, лишь когда она живая.
Ну что ж, придется отвечать за свое доброе дело. Я кашу заварил, мне ее и…
– Заступа – это хорошо,- принял я решение,- А подсобить? Ну ежели что?
Дьяк пристально посмотрел на меня, гадая, что мне от него понадобилось, да еще так скоро. Ответ он давать не торопился. Затем произнес:
– Кто без дела божится, на того нельзя положиться, а дела я покамест от тебя не слыхал.
– Да пустячное оно. Такой великий муж, как ты, Иван Михайлович, за один день управится, – Я как можно беззаботнее махнул рукой.
– Пред царем отродясь ни за кого не проем,- строго произнес Висковатый,- Даже себе ничего не вымаливал. У государя и без того забот полный рот. Ежели ты…
– Да ни в коем разе! – не на шутку перепугался я,- И мне перед его глазами пока ни к чему показываться. Вдруг спросит что-нибудь, а я не так отвечу. Слыхал я, что дурные головы здесь быстро от тела отделяют.
– А шибко умные еще быстрее,- вздохнул дьяк,- Так что у тебя тогда?
Я тоже вздохнул в тон хозяину. За компанию. Ну и с мыслями надо собраться – как осветить, как преподнести. Ошибешься, а дьяк возьмет да и откажет. К тому же я слыхал, что он – человек слова. То есть в другой раз об этом бесполезно и заикаться – все равно ответит «нет».
Но все прошло на удивление гладко. Оказывается, его родной брат, который тоже Иван, только Меньшой, служит как раз в Разбойной избе. Мало того, как позднее выяснилось, туда, в Старицу, Митрошку и направлял не кто-нибудь, а некто Дружина Владимиров, да он, Иван Михайлов, то есть вот этот самый родной брательник Висковатого Иван Меньшой. У них же пока отчества произносятся как фамилии, разве что иной раз посреди вставят слово «сын». Ну там, Семен, сын Петров. А могут обойтись и без него, и получится… Вот-вот.
– Ежели он и впрямь татем был бы, нипочем согласия бы не дал,- строго предупредил меня старший Висковатый.- А коль ты верно сказываешь, что чист он, да грамотку на него имеешь, де, холоп он твой – тут ладно. Подсоблю чем смогу,- И тут же, хитро прищурившись, уточнил: – Стало быть, согласен остаться?
– Понравился мне твой малец,- вместо ответа заметил я,- Меня за всю жизнь так не слушали, как он. Вот только писать я его навряд ли смогу обучить, сам не все буквицы знаю. Да и счету тоже. Меня ведь арабской цифири учили.
– Для того у нас отец Мефодий есть,- нетерпеливо отмахнулся донельзя довольный дьяк,- Да и ведома уже моему Ванятке и грамота и цифирь. Ты ему про страны поведай, где сам побывал, про иноземные обычаи, про моря с акиянами. Ну и вежеству обучи, чтоб меня стыдоба не брала, да чтоб ни один посол, ежели в гости ко мне нагрянет, слова худого про него сказать не смог. Потому и оставляю ненадолго. Тебе как, хватит полтора месячишка, чтоб про все обсказать да научить?
– Думаю, хватит,- кивнул я, прикидывая, что да как.
Апостола из темницы вытянуть – это хорошо, но и о себе забывать не следует. Сейчас-то смысла не имеет, да и к кому идти или ехать – неизвестно, но к тому времени, как Ицхак все выяснит, я тоже должен подготовить почву для своей просьбы. А для этого надо, чтоб через пару-тройку недель твой сынишка за мной ходил как привязанный. Вот тогда-то шансов на согласие будет куда как больше. Да и с тобой, Иван Михайлович, я тоже постараюсь сойтись потеснее, и ты настолько позабудешь разницу между нами, что все-таки подашься ко мне в сваты. К тому же я не просто школьный учитель, а иноземец княжеского роду. Думается, это тоже должно облегчить задачу.
А о делах он со мной в тот вечер не говорил вообще. То ли от сильной радости, что удалось уговорить, то ли задумал устроить передышку себе самому, а может, и без меня давно все решил – не знаю.
Не говорил он о них ни на следующий день, ни во вторник, ни в среду. Зато в четверг вернулся чернее тучи, долго кричал на дворню, приказал кому-то всыпать за нерадивость плетей, а спустя пару часов его хмурое лицо показалось в проеме двери, ведущей в мою ложницу. Едва темнело, но по русским меркам час был уже поздний, однако извиняться за внезапное вторжение Висковатый не стал.
– Это хорошо, что ты не спишь,- заметил он,- У сонного голова дурная, а мне ныне свежесть в твоей главе потребна. Пойдем-ка,- И властно кивнул в сторону двери…
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 13

СОН В РУКУ

– Чем лучше всего приручить чужого пса – битьем али лаской? – туманно спросил меня дьяк.
– Лаской, – без колебаний ответил я.- А если чужого, то вдвойне,- Я вспомнил про свою овчарку и торопливо добавил: – Но если первый хозяин был хорош, по пустякам не обижал, то придется тяжело, приручение затянется, и спешить тут нельзя – можно все испортить.
– Вот и я о том же,- вздохнул Висковатый,- А яко в том, что ты мне поведал, иного человека убедить, не ведаю,- Он сокрушенно развел руками,- Может, ты чего ни то подскажешь,- И уставился на меня в ожидании ответа.
Только теперь до меня дошло, о какой собаке идет речь. Конечно же дьяк подразумевал под ней Ливонский орден. Стало быть, под новым хозяином он имел в виду Русь, а под старым…
– Если бы один человек хотел приручить пса, ему было бы гораздо легче,- медленно произнес я,- К тому же прежний умер, так что ей все равно некуда деться. А если у собаки есть выбор, то тут без ласки никак. Стоит ее наказать, пусть и задело, как она сразу метнется к другому. Потом, когда она к тебе привыкнет, можно и силу показать, даже нужно, но поначалу только ласка. А убедить? Если человек поддается уговорам – это одно. Но если он считает себя умнее всех прочих,- я пожал плечами,- то, мне кажется, и пытаться бесполезно.
– Пусть бесполезно, но если надо, то как бы ты поступил? – не унимался дьяк.
– Для начала я бы с ним… во всем согласился.
– То есть как? – опешил Висковатый.
– Раз он считает себя умнее всех, убедить его не получится, как ни пытайся. Но если исподволь внушить ему нужную мысль и таким образом, чтобы он решил, будто сам до нее додумался, то дальше он и без подсказок все сделает.
– А как внушить? – заинтересовался дьяк.
– Не торопясь и очень осторожно, действуя только намеками или задавая нужные вопросы.
– А это зачем?
– Чтобы получить на них нужные ответы,- пояснил я, и тут меня осенило.
Как раз сейчас можно ненавязчиво перевести разговор на свое. Самое время, потому что…
– Вот к примеру,- бодро начал я,- Приехал в ваш великий стольный град иноземец. Вроде бы и умен, и пользу принести может, и сам уверяет, будто желает здесь остаться навсегда, но вдруг он все лжет, а на самом деле лазутчик из вражьего стана. А как проверить, если он один как перст и нет у него здесь ни кола ни двора. Ничто его тут не держит, а что за помыслы в голове – пойди пойми. Дом ему поставить? Но лазутчика дом не удержит. Он, если сбежит, другой, краше прежнего себе построит. Стало быть, надо его сердце удержать, чтоб привязка была к кому-то. А для этого нужно иноземца этого женить, да еще помочь со сватовством, подобрать не абы какую, а из славного рода, боярского, скажем, или княжеского, пусть и из захудалых…
Слушал меня Висковатый поначалу с вниманием, но потом явно заскучал – очень уж банальные, общеизвестные истины излагал его собеседник. Однако я старался этого не замечать, продолжая вдохновенно вещать:
– Да чтоб невеста по душе ему была, чтоб он к ней прикипел. А там, глядишь, детишки появятся, плоть от плоти, кровь от крови, а эти веревки хоть и незримые, но самые прочные. И сразу станет ясно – не лгал он, когда говорил, будто желает послужить Руси. А коль начнет упираться да отказываться от свадебки, то поначалу спросить – почему. Невеста не по душе пришлась? Сам выбирай, какую пожелаешь. Ах ты никакой не хочешь? Так-так. Тогда и призадуматься можно, а не потому ли ты так себя ведешь, что обузы не хочешь, а в мыслях у тебя только одно – выведать все да поскорее убежать к иному государю. Тогда…
К этому времени моя витиеватая речь настолько надоела дьяку, что он, вопреки своему обыкновению не выдержав, раздраженно перебил:
– Сказываешь ты все верно, токмо к чему – не пойму. Я тебе одно, а ты вовсе иное,- Он хмыкнул и хитро прищурился: – А ты не думал, что твоя сказка и к тебе самому подходит?
Я неопределенно пожал плечами, изобразив на лице недоумение:
– Это каким же боком?
– А любым,- развеселился Висковатый,- Ты иноземец, так?
– Так,- кивнул я.
– И тоже сказываешь, что желаешь навечно на Руси осесть, так?
– И это верно,- подтвердил я.
– А как тебе поверить, коль у тебя ныне ни кола ни двора? Ныне ты тут, а завтра ищи-свищи, яко ветра в поле. Вот и выходит, что надобно тебя обженить.
– Да кто ж за безродного пойдет? – развел я руками,- Из холопок князю Константину Монтекки брать не с руки, а тех, что поименитее, отцы нипочем за меня не отдадут.
– Не отдадут,- согласился Висковатый.- Каждому любо с такими же породниться, а лучше того – познатнее, чтоб еще больше род свой возвеличить. Но это ведь ежели ты сам свататься учнешь али кого из купцов сватами зашлешь. А хошь, я тебе женку подберу? Мне-то никто не посмеет отказать.
– Да у нас как-то принято самим выбирать,- растерянно произнес я.
– И кто тебе не дает? – всплеснул дьяк руками,- Выбирай. Сколь времени на то требуется – седмица, две, три? Ну пусть месяц,- великодушно уступил он и шутливо погрозил пальцем: – Но никак не боле, и чрез месяц спрошу имечко. Да гляди – коль мыслишь, что забуду, так напрасно. У меня память еще слава богу, и ежели я что решил, так уж не переиначу.
Я сокрушенно вздохнул и согласно кивнул головой, с превеликим трудом всем своим видом изображая вселенское уныние и величайшую скорбь от того, что так глупо попался.
– Ну то-то,- удовлетворенно заметил Висковатый,- Коль мое не прошло, так хоть твое решили.
– Отчего же не прошло, почтенный Иван Михайлович? – Я стряхнул с себя напускную печаль, – То ж я тебе показал, как человека к нужному для себя подводить.
Я ведь и сам жениться задумал, а кто за меня княжну отдаст? Тут без хорошего свата и пытаться нечего, только людей насмешишь. Иное дело – с тобой. Правду ты сказывал, цареву печатнику и думному дьяку, который в самых ближних у государя, никто отказать не посмеет.
Висковатый оторопело уставился на меня, как-то по-детски приоткрыв от удивления рот, и застыл, не говоря ни слова.
«Интересно, материться начнет или кинет чем-нибудь? – отрешенно подумал я,- Кубок-то как раз в руке, а он хоть и небольшой, но серебряный. Таким залепить – синяк неделю светиться будет, если увернуться не успею. Ну и пусть. А слово-то все равно дал. Ради этого можно и по уху получить».
Но я его недооценил. Как бы он повел себя в схожей ситуации, находясь среди других бояр, особенно если бы заметил на их лицах насмешливые улыбки, судить не берусь, но в уютной маленькой комнатушке свидетелей не было, поэтому он нашел в себе мужество признать, что его провели, и принялся весело хохотать. Я тоже деликатно улыбнулся, продолжая оставаться настороже – чтобы увернуться, если все-таки кинет. Но опасения были напрасны – дьяк хохотал от души. Как большинство умных людей, он умел признавать свои ошибки.
– А я-то сижу да пыжусь пред ним, что поймал за язык,- веселился он,- Ну ровно яко та лягва, кою мальцы чрез соломинку надувают. Ну и поделом мне, старому.- Он вытер выступившие на глазах слезы, после чего осведомился: – Выходит, это ты меня за язык словил? Ну тогда поведай, что за девицу высмотрел. Коль выбор сделан, стало быть, имечко ее тебе уже известно, так ведь?
– Известно,- согласился я,- Марией ее зовут, дочка князя Андрея Долгорукого.
– Ну спасибо хоть, что не Шуйских облюбовал, не Вельских, не Мстиславских, да не из Захарьиных, особливо романовского помету. Тут и впрямь тяжко пришлось бы. Даже мне,-уточнил он несколько надменно.-А с Долгорукими куда проще. В опричнину они не вписаны, да и вотчин у них небогато. Пращур их, Иван Андреич, что еще в Оболенских ходил, и впрямь изрядно имел, но опосля того, как сынок Владимир их своему потомству раздал, ныне у каждого всего ничего. Иные хоть и поставили свои дворы в Москве, так и те больше на избы похожи, чем на боярские терема,- пренебрежительно хмыкнул он и деловито осведомился: – А твоей зазнобы батюшку как звать-величать?
– Андрей,- грустно повторил я.
– Это я слыхал,- кивнул он,- Но Андреев у Долгоруких много. Одних только внуков Андреев у князя Владимира Ивановича двое – Андрей Тимофеич да Андрей Семеныч. А еще из правнуков тоже есть Андреи – Андреич, Михалыч да Никитич. Потому и вопрошаю, чья она дочь.
– Не знаю я отчества ее батюшки,- грустно вздохнул я, припомнив, как плевался после прочтения Бархатной книги – не могли отцы фантазию проявить,- Случайно я ее увидел, да и то недолго, когда ее в Москву везли. Только и успел узнать, что она Мария Андреевна Долгорукая.
– И что ж, так сразу в сердце и запала? – полюбопытствовал дьяк.
– Сразу,- кивнул я.- Как из пищали кто в него выстрелил.
– Ишь ты,- уважительно произнес он.- Ну ладно. Раз в Москву, оно уже полегче искать будет. Тут их всего трое из пятка. Как узнаю, сразу обскажу, токмо не вдруг – ныне недосуг мне. Сам ведаешь, что с послами Жигмундовыми говорю веду…
С того времени редкий вечер я проводил в одиночестве, а два-три подряд и вовсе ни разу. Приходил Висковатый за мною всегда сам и только в сумерках, то есть перед сном. Я уже ждал его визита, поэтому он не говорил лишних слов. Зайдет, поздоровается – вроде как хозяйский долг вежливости перед гостем – и тут же, развернувшись, следует к себе в светелку, то есть в кабинет.
Был он у него устроен достаточно хитро – со страховкой от подслушивания. Единственный вход в него вел через просторные сени, которые я, следуя за Иваном Михайловичем, всегда запирал на крюк. Рядом, через стенку, помещений не имелось вовсе – светелка была самым дальним на втором этаже правого, мужского крыла здания.
Говорили о разном. На примере датского Фредерика II убедившись в точности моих словесных портретов – не зря я их заучивал,- чаще всего он спрашивал меня о монархах соседних стран, как они да что. Характеристики, которые я давал тому же Юхану III, всего два года назад ставшему шведским королем вместо своего полубезумного старшего братца Эрика XIV, или больному, но еще хорохорившемуся польскому королю Жигмунду, дьяка изрядно забавляли.
К тому же, как я понимал, они в точности совпадали с донесениями русских дипломатов и купцов, только были более емкими, а потому он временами хоть и похохатывал, но слушал меня очень внимательно. Стоило мне обмолвиться о Жигмунде, который настолько перетрудился с прекрасным полом, истощив свою жизненную силу, что выглядит в свои пятьдесят дряхлой развалиной и сроку ему не больше двух-трех лет, как он тут же принялся выяснять, откуда я это знаю и насколько можно верить моим источникам.
Однако его расспросы касались не только королей-соседей, но и правителей более отдаленных земель. Особенно его интересовали английская Елизавета I и император Священной Римской империи Максимилиан II. Чуть меньше турецкий султан Селим IIи французский Карл IX. Я лихорадочно напрягал память и неспешно, но систематически выкладывал ему козырь за козырем из числа тех
– Так ты сказываешь, что сия пошлая девица никогда и ни за кого замуж так и не выйдет? – спрашивал он, пристально глядя на меня.- Ох, чтой-то не верится. Чай, в годах бабенка. Лет сорок ей ужо. Тут хошь бы за лядащенького мужичка уцепиться, и то благо. Разборчива в женишках – это верно, но на то она и королева. Ей без того никак. Но чтоб вовсе…
И я, дабы доказать правоту своих слов, выкладывал такое, что будь Елизавета в этот миг рядом, непременно кинулась бы драться, как разъяренная кошка, напрочь забыв о величии и королевском достоинстве.
– Есть у нее некий изъян в том местечке,- я красноречиво указывал глазами ниже пояса,- который делает ее супружество невозможным вовсе.
– А оное откель ведаешь и что за изъян? – любопытствовал Висковатый.
– О том как-то раз с пьяных глаз проболтался моему знакомому купцу Бергкампу ее детский лекарь, – небрежно отвечал я.- Но что за изъян, не ведаю, а знакомый рассказать мне не успел – зарезали его той же ночью в придорожной корчме.
– Так-так…- Хозяин кабинета задумчиво барабанил пальцами по столу, что-то прикидывая, взвешивая и укладывая в своей памяти.
Но больше его интересовали все-таки ближайшие соседи, хотя не только короли. Во всяком случае, низложенным Эриком XIV дьяк интересовался ничуть не меньше, чем его братом, королем Юханом III, расспрашивая во всех подробностях, когда именно его разместят в замке Або, какое количество слуг ему оставили, сколько решено приставить к бывшему королю охранников, как укреплен сам замок и так далее.
Тут уж я выкладывал не все. Мол, плохо знаю. Мог бы, конечно, рассказать о том, что отложилось в памяти – о толстых, в палец толщиной, железных прутьях на окнах, о прочных дверях с железной обивкой, о море, которое недалеко, и о реке поблизости, но оно мне надо? Читал, слава богу, что была у Иоанна Васильевича задумка по его освобождению, а возглавить этот летучий отряд мне что-то не улыбалось.
Но самой животрепещущей темой в наших разговорах была, разумеется, Речь Посполитая. Еще бы ей не быть актуальной, когда послы короля Сигизмунда продолжали сидеть в Москве, ведя переговоры.
– Стало быть, на цыпочках нужную мысль надобно подводить, чтоб человек решил, будто она не чужая, а его собственная? Хорошо бы,- припомнил он как-то наш разговор и с тоской протянул: – Не будь послов, так я бы за месячишко успел, а ныне уже никак не получится – времени нет. А как побыстрее, не ведаешь?
Я пожал плечами:
– Одно могу сказать: тогда лучше и не пытаться – все равно не переупрямить, а гнев вызовешь. Получится лишь хуже.
Имени этого человека никто из нас по-прежнему вслух не называл, хотя оба прекрасно понимали, о ком идет речь.
– На меня кричать не посмеет, – уверенно заявил Висковатый.
– Может, и не посмеет, но обиду за то, что осмелился перечить, затаит наверняка, а потом припомнит.
– И что? – Дьяк вновь надменно вскинул подбородок,- Я не Ванька Федоров, да и прочим не чета. Это воевод, хошь и умелых, на Руси с избытком, а думных людишек наперечет. Меня в опалу отправить – с иноземными послами вовсе некому станет речи вести. Разве что Ондрюше Васильеву, да и тот моими глазами на все глядит, даром что головой в Посольском приказе числится. По старым дорожкам идти он сумеет – спору нет, а новых ему не проторить, нет.
– Так ведь он иначе считает – будто умнее всех прочих, а остальные так, холопы. Возьмет да решит, будто и впрямь без всех обойдется – и без Васильева, и даже без тебя,- попробовал я опустить Висковатого на землю – слишком высоко он вскинул свою бороденку, но вызвал обратную реакцию.
Из моих слов Иван Михайлович уловил лишь одно – «холопы», которое возмутило его До глубины души. Он даже не поленился слазить в стоящий позади небольшой шкафчик и извлечь из него переплетенную в алый бархат тоненькую книжицу. Протянув ее мне, он возмущенно заметил:
– Сам чти. Здесь все о нашем роде: и откуда пошел, и как моих пращуров величали,- Не дожидаясь, пока я ее раскрою, он принялся цитировать – судя по всему, текст он помнил назубок: – «В лето 6706' князь Ширинской Бахмет, Устинов сын, пришел из Большой Орды в Мещеру, и Мещеру воевал, и засел ее, и в Мещере родился у него сын Беклемиш. И крестился Беклемиш, а во крещении имя ему князь Михайло, и в Андреевом городке поставил храм Преображения господа нашего Исуса Христа и с собой крестил многих людей. Внук же его, Юрьи Федорович, пришед из Мещеры к великому князю Дмитрею Ивановичу со своим полком, и пошед с ним на Дон, и не от- ступиша пред погаными, но яко вепрь яро разиша басурман безбожнаго царя Мамая, понеже дух не испустиша от ран тяжких». А ведомо ли тебе, синьор Константино,- все больше распалялся он,- что и сын Юрьи князь Александр, и сын Ляксандры Константин, и сын Константина Семен, прозванный за великий ум Долгой Бородой, и далее сызнова Юрьи, а опосля него дед мой Дмитрей, все честно служили московским господарям, а коль была в том нужда, то и живота своего не щадили?!
Он наконец угомонился и, тяжело дыша, уставился на меня. Надо было как-то реагировать, не зря же человек столько времени надрывался. В этот момент он мне явно кого-то напоминал. Ну точно.
«Все в джунглях знали Багиру, и никто не захотел бы становиться ей поперек дороги, ибо она была хитра, как Табаки, отважна, как дикий буйвол, и бесстрашна, как раненый слон. Зато голос у нее был сладок, как дикий мед…»
Да, примерно так. Только все это до поры до времени. Суровы джунгли, и как бы ни была сильна Багира, но с Шер-Ханом ей тягаться не стоит. Только не говорить же об этом напрямик.
Пришлось в удивлении мотать головой, восхищаясь древностью рода и признавая неоценимые заслуги его предков в деле борьбы против татар. На всякий случай я даже заметил, что клан Монтекки хоть и считается одним из самых древних в Риме, но таких заслуг отнюдь не имеет, отсчитывая свое начало всего-то с тысяча триста пятьдесят второго года – жалких двести лет назад.
– То-то,- назидательно заметил дьяк и шумно отхлебнул из своего кубка, после чего вновь продолжил, но уже гораздо тише и спокойнее: – Правда, оскудел наш род, да и батюшка мой, князь Михайла Дмитриевич, коего и прозвали Висковатой, из молодших сынов бысть, но титла князей Мещерских все одно никуда не делась. И мы, его сыны, о том не забываем. И я помню, и братец мой, Иван Меньшой, и Третьяк. Помним и почитаем. А что я с подьячих начинал – то мне никто в попрек не поставит. По отечеству, за одни заслуги пращуров боярскую шапку заполучить – невелика доблесть, а вот с самых низов начать да так себя показать, чтоб из всех больших набольшим стать – оно поболе почет будет. Тот же Посольский приказ взять – моя заслуга. Когда я туда пришел, а тому уж, почитай, три десятка лет сполнилось, изба избой была. Нужные свитки седмицами искали – ни порядка тебе, ни уважения. А теперь взять – небо и земля, ежели с прежним равнять. И брат мой, Иван Меньшой, хошь и не в заглавных в Разбойной избе ходит, но и не из последних.
Бона яко лихо он твово холопа ослобонил, а ведь всего-то две седмицы прошло.
– За то тебе низкий поклон, – вежливо поблагодарил я еще раз.- И тебе и ему.
Андрюха действительно уцелел, хотя досталось ему изрядно. В тот день, когда я заполучил своего холопа обратно, самостоятельно передвигаться он мог, но с трудом. Травницу отыскали довольно-таки быстро, но та была стара и далеко из своего дома не выходила, а проживала аж в Замоскворечье. Пришлось договариваться с бойкой упитанной пирожницей Глафирой, жившей напротив. Одинокая вдова-толстушка моментально согласилась сдать уголок болезному, но при этом так плотоядно поглядывала на Апостола, что можно было смело утверждать – главные испытания ждут Андрюху не во время болезни, а по выздоровлении. Если, конечно, у разомлевшей вдовушки хватит терпения дождаться этого самого выздоровления.
Ну и ладно. «Пустяки, дело-то житейское»,- как говаривал небезызвестный Карлсон. В конце-то концов, он хоть и Андрей, но не Первозванный. Не беда, если и оскоромится. Лишь бы она его не придавила, а остальное мелочи…
– И впрямь здорово выручил,- заметил я Висковатому.
– Ежели хошь знать, так мой Ванька давно бы в голове Разбойной избы встал, если бы не внук конного барышника.
– Кто? – не понял я.
– Да я про Ваську Щелкалова,-устало пояснил он и назидательно заметил, будто поставил точку в споре: – А ты речешь, без нас государь обойдется. Да ни в жисть.
Ой не ко времени затеяли мы эту тему. Явно не ко времени. Но что делать, если уж начали. Иного-то удобного случая, чтобы остеречь Висковатого, может и не представиться, а спасать человека надо. И сам по себе мужик хороший, ну и опять же – сват будущий. Если бы не это обстоятельство, я, может быть, и промолчал бы, но, говорят, в нынешние времена сваты – почти родня, а за родню грех не постоять. Хотя, наверное, все равно бы не стал молчать – уж очень он ко мне по-доброму.
– Я и не говорю, что он обойдется,- сдержанно и тихо произнес я,- Потом и пожалеть может, что нет рядом под рукой Ивана сына Михаилы Висковатого, но это потом. К тому же жалей не жалей, а отрубленную голову к плечам не приставишь. И титлой тут тоже не защитишься. А топоры у людишек Малюты Скуратова хорошо наточены, и им все едино – что княжеская шея, что холопская, что боярская.
И снова он меня не понял. Вот ведь какой парадокс – то умница-разумница, а то хоть кол на голове теши. Ну никак не доходит, что плевать царю на семь пядей в твоем могучем лбу. Возразил – держи ответ. Причем на плахе.
– Никак ты меня пугать удумал? – криво усмехнулся дьяк,- Не много ли воли себе взял, синьор Константино?
– Какая есть, вся моя,- вздохнул я,- А пугать и в мыслях не держал, потому как знаю, не из пугливых ты. Упредить хочу, что спорить с ним опасно, вот и все. О себе не думаешь – хотя бы о матери да о жене с сыном помысли. Им-то каково без тебя придется? Сошлют туда, куда Макар телят не гонял, и вся недолга. Да это еще хорошо, что сошлют, а то ведь могут, как сына князя Александра Горбатого-Шуйского, рядышком с отцом поставить, в один день и под один топор.- И замолчал, выжидающе глядя на своего собеседника – дошло или?..
Скорее «или», хотя спорить со мной он не стал. Но не потому, что я в чем-то убедил его, а скорее, не пожелал развивать неприятную для него тему. А может, просто решил, что бесполезно пытаться объяснять «тупому фрязину» – это я про себя.
– Время позднее, а мне завтра спозаранку с приором Джерио говорю вести,- многозначительно буркнул он, и его подбородок вместе с аккуратно подстриженной бородкой вновь высокомерно взметнулся вверх.
Ох-ох, какие мы важные и гордые. Только Иоанну плевать на твою солидность и незаменимость.
Иван Михайлович уже поднялся с места, но, не удержавшись, напоследок добавил:
– Князю Петру осьмнадцать годков было, а мой еще малец совсем.
– А у Марии, что у Алексея Федоровича Адашева проживала, сколь лет сынам было? – ехидно осведомился я.
Бил наугад – ни в одном источнике не говорилось о возрасте сыновей этой женщины, которая проживала у Адашева и была казнена вместе с детьми, но, судя по реакции Висковатого, не ошибся.
– Мария ведьмой была, так что ты о ней помолчи,- упрекнул он меня.
– А сыны ее – колдунами, и самый младший в самых зловредных числился,- огрызнулся я.
– А сыны ее,- начал было дьяк, но не нашелся, что сказать, и лишь строго заметил: – И чтоб я от тебя боле не слыхал ни об Адашевых, ни о Сильвестре, а паче того – о князе Курбском. Ныне за одно упоминание голову рубят. Понял ли?
– Понял,- хмуро кивнул я.
«А вот ты, мужик, ничегошеньки не понял и, боюсь, поймешь, только когда будет слишком поздно».
Но это я не произнес – лишь подумал. Оставалось утешить себя мыслью, что сделал все возможное, дабы уберечь человека от смерти, а если он после сказанного так и не пожелал прислушаться к голосу разума, возомнив, будто незаменимый,- его проблемы.
Практический же вывод напрашивался только один – надо ускорять дело со сватовством, быстренько жениться и сваливать куда глаза глядят, чтобы двадцать пятого июля, в славный день рождения друга Валерки, быть далеко-далеко от Москвы, где-то в районе Новгорода, а еще лучше возле Холмогор, где сейчас должна находиться миссия английских купцов. Местечко на корабле, если побренчать серебром, для меня всегда найдется, а куда высадиться – можно подумать по ходу дела, будучи уже в пути. Сейчас важно вовремя добраться до корабля.
И не в одиночестве.
А чтобы максимально подготовиться к предстоящему отъезду, я самым усиленным образом срочно приступил к изучению английского языка. Учителя мне отыскал на подворье Русской компании, где осели торгаши с туманного Альбиона, все тот же Ицхак, которому я объяснил свою просьбу теми торговыми выгодами, что получу от этих знаний. Он-то и свел меня с аптекарем Томасом Карвером – смуглым, низкорослым и больше напоминающим мавра, обряженного в европейское платье.
Высокомерный англичанин глядел на меня с подозрением – фряжский князь, связанный с купеческим делом, но абсолютно не знающий английского, вызывал у него массу вопросов, ответов на которые он отыскать не мог. Однако до поры до времени Томас благоразумно помалкивал, не желая терять хорошие деньги за обучение. Честно говоря, процесс шел ни шатко ни валко – педагог из аптекаря был тот еще. Сравнивать его с моей школьной учительницей я даже не пытался – глупо, но он и сам по себе был не ахти. Вдобавок Томас изрядно шепелявил, но деваться мне было некуда. К тому же если Висковатый все-таки успеет привлечь меня к посольским делам, то там без знания иностранных языков и вовсе труба.
Пришлось попутно брать уроки и у самого Ицхака, иначе получилось бы странно – ведь в специфике торговли я был дуб дубом. Хорошо, что купец помалкивал – повезло, а нарвись я на кого-нибудь не в меру любопытного или желающего выслужиться перед властями, что тогда?
Кстати, именно в то время я лишний раз убедился в том, насколько важна личность самого учителя, а также его отношение к делу. Карвер работал со мной исключительно из-за денег, и это чувствовалось. На мой взгляд, именно по этой причине обучение у надменного англичанина давалось мне с большой натугой – он смотрел на меня, как на какого-нибудь негра, только-только спрыгнувшего с пальмы и еще не успевшего додуматься взять в руки палку для сбивания кокосов. Можно подумать, что вся его задрипанная Англия – сияющий венец цивилизации, а он – самый яркий драгоценный камень в этом венце. Высокомерие так и перло у него из всех щелей, а отказываться от его услуг было неудобно – получаемые деньги он старался отработать добросовестно, тут мне сказать нечего.
Зато с Ицхаком все было иначе. Вот уж из кого получился бы отличный педагог – так непринужденно и ловко выходило у него растолковать достаточно сложные вопросы. Иногда это удавалось ему вообще чуть ли не в одном-двух предложениях:
– В аршине шестнадцать вершков, или четыре пяди, а в сажени три аршина. Но тут часто меряют локтями, а в нем десять вершков и еще две трети, но для удобства тебе проще запомнить, что два аршина равны трем локтям,- пояснял он.
Вот так вот легко и просто обо всех русских мерах длины. Примерно так же и об измерении расстояний во время поездок, чтобы рассчитывать время в пути.
– Определись, сколько от какого-то одного города до другого, и отталкивайся от этого, потому что верст здесь несколько, и они сильно отличаются друг от друга. Если ты знаешь, что от Москвы до Коломны сто верст, а тебе говорят про пятьдесят, это означает, что твой собеседник пользуется межевой верстой, а ты – царской.
Но основные знания он давал мне в области монет, в которых я тоже был дуб дубом. Вот тут, несмотря на всю популяризацию изложения, мне приходилось тяжко. Оказывается, одних только марок свыше десятка. Тут тебе и самая ходовая из немецких кельнская, но Ицхак требовал, чтобы я запомнил и остальные – вюрцбургскую и краковскую, испанскую и португальскую, триентскую и рижскую, тауэрскую и турскую, венскую и пражскую – с ума сойти. И все разного веса, причем колебания весьма солидные – если по-современному, то до девяносто граммов', если не больше. Причем требовалось помнить, что между весовой и счетной марками также имеются существенные отличия, и в каждой стране разные. К примеру, в той же Ливонии рижская счетная марка состояла из тридцати шести шиллингов, а вот весовая аж из ста восьмидесяти шиллингов, то есть состояла из пяти счетных.
А взять обилие монет. Только Вендский монетный союз у немцев чеканил виттены и зекслинги, дрейлинги и шиллинги, марки и какие-то двойные шиллинги… И хотя сейчас он вроде бы уже развалился, о чем с грустью заметил Ицхак, но ликовать мне не пришлось – монеты-то остались.
А Литва с поляками? Пойди упомни про их злотые, пенязы, они же барзезы, шеляги, шостаки, трояки, денарии и гроши с полугрошами. К тому же если бы они были хотя бы одинаковыми, так ведь нет – на Литве их чеканили из серебра более высокой пробы, а потому литовский грош, к примеру, ценился несколько дороже, чем польский, который в свою очередь также был не одинаков – краковский не похож на гданьский, а торунский на эльблонгский.
Ну поляки – известные путаники, но даже с самыми, как мне по наивности казалось, простыми монетами вроде песо и то целая история. Оказывается, это просто куски серебра, потому так и названы, а уж потом из них шлепали монеты, которые именовали совсем иначе – первоначально, после грубой штамповки в Мексике, их величали макукин, потом, уже в самой Испании, после переделки и доведения до ума – талеры, в Португалии, Италии и кое-где еще – пиастры, а на Востоке – колонато. И все эти названия тоже надлежало знать, чтоб не опростоволоситься.
А уж когда доходило до рассказов о купеческих хитростях, тут и вовсе ум заходил за разум.
Кстати, то, что со мной не все чисто, а сам я никакой не торгаш, Ицхак понял давно. Где-то после седьмого или восьмого по счету занятия он, восторженно цокнув языком, заметил:
– Никогда не встречал человека, который столь быстро все схватывает,- Но тут же, не удержавшись, ехидно добавил, поделившись вслух своими наблюдениями: – Однако я буду тебе весьма обязан, если ты никогда при мне не станешь упоминать, что ты купец. Почему ты молчишь о том, кто ты есть на самом деле, не спрашиваю, но, уж будь любезен, не утверждай при мне, что ты давно занимаешься торговлей, иначе я могу не сдержаться, а у меня слабое здоровье, и чрезмерно долгий смех мне вреден. И вообще – с твоими познаниями, что у тебя имелись ранее, ты бы продержался не более года.
– Почему это?! – возмутился я.
– Потому что по истечении первого полугодия ты бы остался без серебра, втридорога уплатив его за какой-нибудь дрянной товар, а по истечении второго остался бы, как тут говорят, гол яко сокол.
Пришлось смущенно улыбнуться и умолкнуть. Все правильно, чего уж тут. Отрадно только одно – мне оно и самому давно известно. Не зря я говорил Валерке еще при подготовке нашей версии, что из меня торгаш, как из медведя балерина. Вот оно, слабое звено. Знал я, что оно как шило, которое, как известно, в мешке не утаишь. Вот и вылезло наружу. И хорошо, что меня вычислил именно Ицхак, а не кто-то другой.
Сам еврей в это время успел приобрести себе домик недалеко от места жительства англичан, только на Ильинке – соседней улице, параллельной Варварке, так что чаще всего я бывал именно в Китай-городе. Тем более как раз из его восточных Замоскворецких ворот было ближе всего добираться до самого Замоскворечья, где располагался аккуратный теремок пирожницы Глафиры. Там, в одной из крохотных светелок, проживал мой Андрюха сын Лебедев, или попросту Апостол. Впрочем, хаживал я и в другие районы Москвы, путешествуя по столице и изучая пути к своему возможному бегству, если таковое вдруг понадобится.
Проведав о моих утренних прогулках, которые, как правило, длились до обеда – дальше занятия с младшим Висковатовым,- Иван Михайлович полюбопытствовал, куда именно я уже успел прокатиться. Едва он услыхал, что мне на днях сильно не повезло и так и не удалось добраться до Занеглименья, лежащего к западу от Кремля сразу за рекой, из-за того, что захромала лошадь, потерявшая подкову, как онемел от ужаса.
– Так и не повидал я царев дворец, что на Арбате,- сокрушенно закончил я свой рассказ.
– А с тамошними людишками говорю вел ли? – спросил он меня спустя время, когда обрел дар речи.
– Вел, – пожал я плечами и удивленно поинтересовался, глядя на его мрачное лицо: – А что тут такого?
– Счастлив твой бог, фрязин,- вздохнул он,- Там же добрая половина улиц в опричнину входит, а людишки оные и есть государевы опричники. От них можно чего угодно ждать. А уж коль сведают, что ты у меня проживаешь, стало быть, с земщиной хороводы водишь, то тут тебе и вовсе не сносить головы.
– А с виду люди как люди,- сконфуженно пробормотал я.
– Токмо с виду, – поучительно заметил Висковатый,- Ты иноземец, потому и не ведаешь о том, что творится на Руси. Иному нипочем бы не стал сказывать, негоже сор из избы выносить, но коль ты решил у нас осесть…
«С Обезьяньим Народом запрещено водиться,- сказал Балу.- У Бандар-Логов нет Закона. Их обычаи – не наши обычаи. Они болтают и хвастают, будто они великий народ, но никто в джунглях не водится с ними. Народ Джунглей не хочет их знать и никогда про них не говорит. Их очень много, они злые, грязные, бесстыдные».
Примерно в этом духе дьяк мне и рассказывал. И об их жестокости, и о безнаказанности, поощряемой самим царем, который самолично повелел земским судьям «судить строго и праведно, а наши виновны бы не были», и об их наглости, и о прочем.
Он даже привел примеры, чем это пересечение границ заканчивалось. Запомнился мне один из случаев, когда Андрей Овцын, будучи из служилых удельных князей, впервые попал в Москву и заплутал в ней, угодив на Арбат. «Коварного злоумышленника» тут же схватили и повесили для острастки всем прочим, а рядом с ним, в качестве издевки, привязали живую овцу. Весельчаки, мать их.
Получается, мне и впрямь повезло, что я остался целехонек. Не иначе как ту же подкову в буквальном смысле «на счастье» отломил от конского копыта мой ангел-хранитель. Или златокудрый красавчик Авось. Или веселые подружки – гречанка Тихе и римлянка Фортуна. Словом, кто-то из них или все вместе.
Не ограничившись нотацией, Висковатый не поленился, письменно перечислил мне все взятые царем в опричнину улицы Москвы, а также границы, отделяющие их от земщины, чтобы я заучил наизусть. Посейчас помню этот небольшой желтоватый листок, на котором дьяк крупными аккуратными буквами вывел: «Не ходити тобе за ради береженья живота свово от Москвы реки по Чертольской улице и по Семчинову сельцу до самого всполия, да по Арбацкой улице и по Ситцевому врагу до Дорогомилова всполия, да с опаскою шествовать по Ыикицкой, ибо ошуюю, ежели глядючи от города, она тако же в опричнине». А в конце – видно, устал перечислять – дьяк сделал короткую приписку: «А лучшее всего в Занеглименье вовсе не езди».
Я хоть и любопытный человек, но рисковать попусту не в моем стиле, а потому после предупреждения дьяка в те места, что перечислил Висковатый, действительно больше не ездил, разве что пару раз прошвырнулся по Кузнецкому мосту, но в основном ограничивался восточной стороной города – той же Варваркой и Ильинкой, а также Замоскворечьем – когда навещал Апостола.
Кремль – дело иное. Его я облазил весь, забираясь в самые отдаленные от подворья дьяка уголки вроде Конюшенного и Житного дворов, расположенных на участке между западными Конюшенной и Боровицкой башнями. Правда, за ворота, которые были в последней из упомянутых, я не выходил – они напрямую вели к опричным владениям царя. Зато через ворота Безымянной башни я хаживал не раз, неспешно прогуливаясь вдоль участка стены, идущей от Благовещенской башни к Водовзводной, которую тут называли Свибловой, и размышляя, удастся ли мне заложить Валерке письмецо. Пускай оно еще не готово, да и хвалиться особо нечем, но с диспозицией, коль Время позволяет, определиться надо.
Про остальные ворота, выводившие в веселый, тароватый и разудалый Китай-город, добрая половина которого представляла собой обычный базар, а вторая подступы к нему – там торговцы либо жили, либо складировали свои товары, я вообще молчу. Редкий день я не проходил через Никольские, Фроловские или Константино-Еленинские.
Словом, жизнь была насыщенная, и времени на скуку не оставалось.
Висковатый с того раза не обиделся ни на меня, ни на мое предостережение. Может, умом он мою правоту и не признал – гордыня мешала, но сердцем и сам чуял неладное. Чуял и все равно упрямо лез на рожон, прямо в пасть чудовищу на троне. Ну как кролик перед змеей, честное слово.
Переговоры продолжались, и чем дальше, тем больше не по сценарию Ивана Михайловича, которого царь вынуждал требовать совершенно несуразные вещи. Тот хотя поначалу и спорил, но потом скрепя сердце все равно подчинялся. Всякий раз после этого он приезжал на свое подворье угрюмый, насупленный, долго орал на слуг, давая выход скопившемуся за день раздражению, а потом вызывал меня и просил… рассказать ему какую-нибудь сказку.
Я послушно выполнял его просьбу, повествуя о чопорных китайских императорах, о йогах, которые вытворяют всякие чудеса в далекой Индии, об аборигенах Нового Света, о диковинных животных Африки, о папуасах, которые круглый год ходят в одних набедренных повязках, а пропитание добывают, лежа кверху пузом и ожидая, когда в их раскрытый рот упадет очередной банан. Иван Михайлович поначалу рассеянно внимал – события дня отпускали дьяка не сразу, но потом усилием воли ему удавалось отогнать их в сторону, он начинал вслушиваться в мои слова, и чем дальше, тем внимательнее. Даже несколько странно было смотреть, как этот солидный седовласый человек, сидящий передо мной, то по-детски заливисто хохочет, то изумленно поднимает брови, то восхищенно цокает языком.
Как правило, сразу после моего очередного рассказа он задумчиво произносил какую-нибудь многозначительную фразу, служащую своего рода перекидным мостиком между повествованиями о псевдостранствиях купца синьора Константино Монтекки и делами насущными.
Он не советовался со мной. Домашний учитель его сына, пусть из знатного иноземного рода,- разве это величина для канцлера Российской державы? Однако вскользь о тех же переговорах он упоминал, а потом всякий раз искренне удивлялся, откуда я про все знаю, если он ничего не рассказывает даже жене, и настороженно умолкал, не желая поверить, что главный источник моей информации – он сам.
Когда мне окончательно надоели его подозрения, я заранее нарисовал на листе бумаги человечка, пронзающего копьем змею. Получилось, конечно, не ахти, в духе художников-примитивистов, но понять, что изображено, все равно можно. Потом я разрезал этот лист на кусочки, постаравшись придать им форму попричудливее, и, когда Висковатый в очередной раз удивился моим познаниям, принялся показывать наглядно:
– Вот ты мне говоришь один кусочек, вот другой, вот третий, после чего я их складываю воедино.
– Все равно получается не полностью,- резонно заметил он, показывая на зияющие в картинке дыры.
– Не полностью,- согласился я.- Но взгляни сам, разве теперь нельзя домыслить остальное?
Дьяк оценивающе посмотрел на сложенное мною. Действительно, пускай у змеюки не хватало хвоста, у человечка – второй руки и одной из ног, отсутствовала также часть копья, но сюжет нарисованного был вполне понятен.
– Вот я и домысливаю,- победным тоном произнес я, извлекая оставшиеся кусочки бумаги и устанавливая их в картинку.
– Ловко,- одобрил Висковатый и прокомментировал по-своему: – Яко стеклышки в храмах. В россыпь взять – забава для детей, а выложить, яко должно,- и хоть молись. Зело искусно,- И уважительно покосился на меня.
Так что о моем уме он был пусть и не такого высокого мнения, как о своем, но ценил его. К тому ж я был с ним солидарен практически во всем. Согласитесь, что когда собеседник и раз, и два, и три разделяет вашу точку зрения, то вы, даже если поначалу считали его чуть ли не набитым дураком, потом обязательно сделаете вывод, что он, может, и не блещет умом, но в здравомыслии и логике ему не отказать. Да и вообще, если разобраться, то не такой уж он дурак, как думалось недавно.
Так и тут. К тому же меня Висковатый никогда не держал за дурака.
Но еще до перехода к обсуждению дел, о чем бы ни был мой рассказ, я всякий раз ухитрялся закончить его почти одной и той же фразой:
– Да, кстати, почтеннейший Иван Михайлович, мне тут припомнилось, что некто обещался стать моим сватом. Так не подскажешь ли мне, как бы поудобнее напомнить ему о том?
Висковатый либо хмурился, либо вяло отмахивался – мол, не до сватовства нынче, либо отшучивался в ответ:
– Не пойду я туда не знаю куда просить руки дочери у того не знаю кого.
Два раза это сошло ему с рук, но я не зря регулярно навещал подворье Ицхака. На третий раз, выслушав его, я невинно заметил:
– Отчего ж. Известно мне, как кличут Машиного батюшку. Андреем Михайловичем. И подворье его отсель недалече. Ежели выехать из Никольских ворот, то и полуверсты не будет, как мы в него упремся. Как раз по соседству с церковью Трех Отроков. Так что – когда поедем-то?
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 14

ЗДРАВСТВУЙ И… ПРОЩАЙ

– Ну уж вот это ты никак не мог из моих речей вызнать,- после недолгой паузы настороженно заметил Иван Михайлович, услышав адрес местожительства князя Долгорукого.
– И впрямь не мог,- согласился я, пояснив: – Добрые люди подсобили.
В памяти тут же всплыл позавчерашний день и как «добрый человек» Ицхак бен Иосиф уныло глядел на меня, когда после сообщенного я от избытка чувств чуть ли не пустился вприсядку.
Я понимал грусть купца. Та афера с займом денег, которую мы с ним затеяли, по его мнению, потихоньку катилась к печальному финалу, когда эти рублевики придется возвращать хозяевам, да еще добавлять к ним свои, и в немалом количестве. Одному только Фуникову-Карцеву, ссудившему нам пять тысяч, предстояло дополнительно вернуть столько, сколько стоили все товары Ицхака. Впрочем, я его имущество не считал, а сам купец наверняка изрядно преувеличивал грядущую финансовую катастрофу. Однако как бы там ни было, а почти все заимодавцы продолжали жить и здравствовать как ни в чем не бывало, поплевывая с высот своего благополучия на мои мрачные прогнозы относительно их рокового будущего. А может, и не поплевывали, поскольку ничего не знали. Пока на Пыточный двор в Александрову слободу забрали помимо Шапкина лишь одного, да и то из мелких подьячих Разбойной избы, которому мы должны были всего двести рублевиков основного долга, не считая полусотни сверху.
– Зато перстень получишь,- попытался успокоить я.
– Я и так его получу,- убежденно заявил он,- К тому же я надеялся, что это видение пришло к тебе благодаря ему, а тогда я получил бы подтверждение своим догадкам о его силе. Сейчас же выходит…
– Да ничего еще не выходит. До конца июля времени уйма,- перебил я.
– Суд – процедура долгая,- вздохнул он,- К тому же все они в высоких чинах. Их еще надо уличить в свершенных преступлениях, доказать неоспоримую причастность, а на это обычно уходят многие-многие месяцы. Когда я изучал магдебургское право, то там говорилось…
Я не стал вникать, о чем говорилось в магдебургском праве. Ник чему. Да и не действовало оно на Руси. Тут вовсю хозяйничало иное право – желание венценосного самодура, считавшего, что признание обвиняемого является царицей доказательств, а все остальное прилагаемое к нему.
Добиться же признания можно всего за один день. Если постараться, разумеется, имея в наличии дыбу, огонь, раскаленную кочергу, щипцы, клещи и прочие инструменты, способные «убедить» человека поскорее сознаться в своих грехах, даже если их не было в помине. Так что не прав был Ицхак. К сожалению. Но объяснять ничего не стал. Бесполезно. Не понять еврейскому купцу, да еще со знанием магдебургского права, законодательной специфики Руси.
А он все продолжал ныть, заодно попрекнув меня за то, что мы, дескать, упустили из виду боярина Семена Васильевича Яковлю, который, в отличие от наших заимодавцев, уже неделю как пребывал в малоприятной компании подручных Малюты.
– Ежели бы у него деньгу заняли, там могли бы хоть с Фуниковым расплатиться, а так что я теперь буду делать? – уныло причитал Ицхак.
– Ну не было его в моем видении,- обескуражено развел я руками.- Фуникова видел, людей новгородских – тоже, Захария Очин-Плещеева с сыном Ионой на плахе вот так же явственно, как тебя перед собой,- вдохновенно врал я,- а боярина Яковлю среди них не наблюдал.
В самом деле, откуда мне знать, почему его фамилия не была включена в тот тайный список, по которому мы с Ицхаком трудились. Или, может, я ее пропустил? Запросто могло быть. Только сейчас уже не проверишь – спалил я эту бумагу, и уже давно, еще перед первым визитом к Висковатому. А зачем она мне, когда осталось всего два неохваченных нами человека – сам Иван Михайлович да его брат Третьяк, кстати, тоже дьяк, только не помню, какого приказа. Вот накануне визита к Третьяку Михайловичу Висковатому я и избавился от этой опасной, попади она не в те руки, улики.
Кстати, с брательника царского печатника мы поимели тоже весьма прилично. После ожесточенных долгих торгов, когда ставку выплаты пришлось увеличить до тридцати пяти процентов, Третьяк Михайлович согласился-таки ссудить нам полтысячи рублей, причитая, что это – все его скромные сбережения, которые он скопил себе на старость. Понятное дело – лучше иметь к старости шестьсот семьдесят пять рублей, нежели пятьсот. И пусть сумма не круглая, зато выглядит более приятной, что на вес, что на ощупь. Между прочим, здесь даже червонец – о-го-го. Село на него не купишь, а вот к захудалой деревеньке на несколько дворов прицениться можно. Другое дело, что просто так ее тебе никто не продаст – кончились те времена. Вначале владельцу надо добиться разрешения на продажу у самого царя, а уж потом торговаться с покупателем. Но как бы там ни было, а почтенный Третьяк одним махом ободрал меня на пятнадцать потенциальных деревень. Будет где коротать старость, которая ему, как и возврат долга, не светит.
Наверное, я рассуждаю цинично. Не буду спорить. Но тут уж ничего не поделаешь – грубый век, дикие нравы, волчьи законы. Налагает, знаете ли. К тому же я искренне пытался спасти его брата, да и самого Третьяка, если уж на то пошло. Правда-правда. И пес с ними, с пятьюстами рублями, равно как и с процентами. Отдал бы с легким сердцем из причитающейся мне доли и глазом не моргнул.
Но на мой очередной пророческий прогноз, что, если дьяк не уймется, а продолжит перечить, царь непременно повелит отправить на Пыточный двор, а потом на плаху одного из младших братьев, Иван Михайлович отреагировал очень нервно и весьма бурно. Когда в ответ начинают стучать кулаком по столу, расплескивая вино из кубков и заставляя подпрыгивать фрукты в блюдах, лучше не продолжать. Схлопотать от своего будущего свата кулаком по уху – перспектива не из приятных.
Однако когда я прощался с Ицхаком, то в благодарность за радостную весть про Долгорукого, проживающего в Москве и имеющего дочь Машу, обнадежил купца тем, что видение два дня назад повторилось. Было оно еще страшнее, ибо мне пришлось наблюдать все подробности казни того же казначея, которого попеременно обливали то кипятком, то ледяной водой. Мой рассказ слегка вдохновил унылого купца, обнадежив его, что перспективы нашего с ним сотрудничества вполне могут оказаться не такими уж убыточными.
Но я отвлекся.
После полученного известия о том, кто является отцом моей Машеньки и где они проживают, редкий день проходил без того, чтобы я не напомнил Висковатому об обещании выступить в роли свата. Терзал я его таким образом полторы недели, но своего добился – Иван Михайлович дал слово, что ровно через седмицу, то есть в ближайшую неделю, он отправится туда в гости. Вместе со мной, разумеется.
Да и то сказать – давно пора. Сроки-то поджимали. На дворе давно стояла середина июня, и сколько у меня оставалось в запасе времени, я понятия не имел, надеясь только на то, что пока прибывший накануне, то есть десятого числа, в субботу, датский принц Магнус из Москвы не уедет, никаких резких изменений в судьбе моего свата не приключится.
Ох, как же долго тянулись эти нескончаемые шесть дней, которые оставались до долгожданной встречи. От восхода до полудня, казалось, проходила целая вечность, а от полудня до заката – целых две.
Особенно тоскливы были часы послеобеденной фиесты. Растомленный сытной трапезой народ шел почивать, а мне, которому кусок не лез в горло, оставалось лишь завидовать спящим и тупо смотреть в слюдяное оконце, уныло восседая на лавке.
Ночью сон тоже обходил меня стороной. А тут еще, как назло, хозяин дома совсем забыл об учителе своего сына, перестав зазывать по вечерам в свою светелку. С одной стороны, даже хорошо – никто не отвлекает от предвкушения долгожданной встречи, но с другой – плохо, потому что никто не отвлекает и не помогает скоротать мучительно тянущиеся для меня вечерние часы. Словом, как ни крути, но у каждой медали имеется своя оборотная сторона, как мудро заметил один зять, которому пришлось раскошеливаться на похороны тещи.
С четверга время пошло быстрее, поскольку я спохватился, что у меня нет парадно-выходного костюма и вообще ничего сменного, кроме штанов от камуфляжа, которые были бесполезны и бережно хранились мною исключительно как память о двадцать первом столетии. Тот наряд, в котором я занимал деньги, был еще ничего, но, во-первых, все-таки поношенный, а во-вторых, многочисленные трапезы не прошли даром. Увы, но некоторые пятна застирать портомоям не удалось, а химчистки, увы, не имелось.
Ицхак, к которому я примчался с требованием срочно меня приодеть, выглядел, как ни удивительно, еще более печальным, чем в нашу предыдущую встречу, хотя свежие новости, казалось бы, наоборот, должны были его развеселить, поскольку он через знакомых купцов узнал, что согласно царскому повелению дьяк приказа Большого прихода Иван Булгаков-Коренев препровожден на Пыточный двор. Что да как – тишина, но Ицхак совершенно справедливо полагал, что две тысячи рублей и еще пятьсот сверху отдавать этому финансисту ему уже не придется.
– Итого чистого дохода уже четыре тысячи рублей, из коих тебе причитается восемьсот,- деловито подбил он текущий баланс. И ни тени улыбки на лице – даже странно.
Я прикинул в уме. Выходило, что помимо Булгакова-Коренева загребли еще кого-то, а скорее всего – нескольких. Хотел было спросить, кого именно, но не стал. Какая, в конце концов, разница. Главное, что летописи не лгали и знаменитые покаянные синодики Ивана Грозного тоже.
К тому же у меня имелись дела поважнее, и я попросил немедленно выдать мне на новый наряд двести рублей в счет моих будущих доходов. Ицхак поначалу заартачился, пытаясь остудить мой пыл тем, что большинство заимодавцев, включая самого главного – Фуникова-Карцева,- еще на свободе, и получится, что если я сейчас растрачу весь свой относительный доход, то покрывать возможные издержки придется ему одному, а это несправедливо.
– Издержек не будет,- твердо сказал я, размышляя, не рассказать ли ему для вдохновения о своем видении, которое якобы посетило меня в третий раз – авось подобреет.
Потом решил – не стоит. Это в пословице кашу нельзя испортить маслом, а в жизни иначе. Если кто не верит, то пусть бухнет пару ложек каши в большую миску с маслом и попробует съесть. То-то.
Пришлось прибегнуть к безотказному варианту и предложить дать мне эти двести рублей взаимообразно, то есть в долг, в счет будущих доходов. На это Ицхак согласился, но заявил, что якобы еще его покойный отец завещал ему никогда и никого не ссужать деньгами просто так, а исключительно в рост, и он, как почтительный сын, не может пойти против последней воли своего отца, к тому же…
Дальше я слушать не стал, поставив вопрос ребром:
– Сколько?
– Хотя бы столько, сколько мы обещали казначею,- скромно ответил Ицхак.
Я присвистнул. Вот морда. Обирать своего компаньона со сверхъестественным даром провидеть будущее, который и подсказал ему всю идею от начала до конца, а кроме того, назвал нужные фамилии, да еще обирать таким нахальным образом – верх наглости. Все равно что писать доносы в небесную канцелярию на своего ангела-хранителя пером, вырванным из его же крыла.
Нет, я не скупердяй. В иное время я отдал бы все, что он просил,- подумаешь, несколько десятков рублей. Мелочь, пустяк, поскольку в моей голове до сих пор не укладывалось, что нынешние рубли – это не те бумажные фантики России конца двадцатого века, и не полновесные червонцы брежневских времен. Да что там – их покупательную способность нельзя даже сравнить с золотыми, отчеканенными в эпоху императора Николая II, как нельзя сравнить огромного волкодава с какой-нибудь карликовой болонкой. Я же говорил – червонец, и деревня твоя. Но умом я понимал, а сердцем – не очень, так что деревень, уплывающих из моего кармана в купеческий, я перед собой не видел.
Но тут вопрос был в другом. Мне было весело. Мою душу распирала радость от предстоящей встречи, предвкушение той минуты, когда я увижу самую красивую девушку на планете, а потому я очень хотел, чтобы все мое окружение хоть чуточку радовалось вместе со мной, и неважно чему именно.
Понятно, что от моей встречи с невестой тому же младшему Висковатому не станет ни холодно ни горячо, ибо он мне не друг и не товарищ, к тому же слишком мал по возрасту, чтобы понимать всю значимость этого события для его новоиспеченного учителя. Плевать. Я все равно заставил его радоваться, пускай моим забавным рассказам, от которых он уже третий день подряд хохотал, держась за живот. Я заставил радоваться Андрюху, пообещав ему справить новую одежу и даже купить ему Псалтырь – странные иногда бывают мечты у людей. Я осыпал комплиментами всех женщин, ухитрившись вызвать сдержанное хихиканье даже у престарелой матери Висковатого, которую случайно увидел во дворе греющейся на солнышке.
Оставался Ицхак. Ему желательно было сделать приятное вдвойне, поскольку он мой компаньон, хотя и не без традиционных недостатков. И я… стал торговаться.
Только не поймите меня превратно. Если бы я твердо знал – махнув рукой на тот процент, который он мне назначил,- что сумею доставить ему огромное удовольствие, то я бы махнул. Все дело в том, что я был уверен как раз в обратном – не поторговавшись всласть, он не получит особой радости. Вроде и приятно, а с другой стороны – не очень. Раз человек так легко согласился, может, надо было завысить ставку вдвое, и, как знать,- глядишь, выплатил бы и это. Получается что? Прогадал.
Опять же никакого азарта борьбы, противостояния, которое надо преодолеть. На рынке два дурака – покупатель и продавец, и где радость от того, что ты оказался меньшим дураком, чем тот, кто стоит напротив тебя. Где, наконец, торжество от выигрыша, где сладость вымученной, вырванной из чужого кармана победы?! Не зря летописцы взахлеб превозносят величие Куликовской битвы, хотя спустя два года все вернулось на круги своя, и гораздо сдержаннее пишут о стоянии на реке Угре, где как раз и была, по сути, одержана более великая победа. Но она достигнута без битвы, а потому тьфу на нее. Нет, молодец, конечно, Иоанн III, добился окончательной независимости Руси, но вот если бы он при этом еще и повоевал, если бы погибло несколько десятков тысяч русских ратников, то оно было бы гораздо солиднее, а так что ж – постояли да разошлись. Про потери и говорить стыдно: у Дмитрия Донского где счет павшим идет на тысячи, количество этих самых тысяч больше, чем у Иоанна всего погибло людей. А вы говорите – жмот.
Бой, который я вел с Ицхаком за каждый процент, был яростным и непримиримым – упаси боже, если он почует, что я поддаюсь. Я дрался как лев и, изнемогая, отступал перед превосходящими силами противника лишь для того, чтобы занять новый рубеж обороны, осыпая коварного врага ядовитыми насмешками, патетически закатывая глаза, призывая Яхве посмотреть на недостойного представителя народа, который он некогда избрал, затем заламывал в отчаянии руки и вновь отступал.
Ицхак был счастлив. Я выторговал с него чуть ли не половину запрошенного, то есть он получал вдвое меньше, но поверьте мне, что счастлив он был вдвое больше. А может, и втрое, как знать. К тому же сладость победы для него была тем выше, что одержана над достойным противником, одолеть которого было чертовски сложно, но от этого еще почетнее.
Разумеется, никакой расписки он с меня не брал – глупо. Мы и без нее с ним крепко повязаны. Впрочем, денег он мне тоже не дал, заявив, что в Китай-городе повсюду мошенники, которые непременно всучат захудалый товар, при этом ободрав меня как липку. Опять же и торговаться по-настоящему – он специально выделил это слово-я все-таки не совсем умею.
– То есть как? – изумился я, решив, что купец раскусил мою игру в поддавки,- Почему это не умею?! Вон сколько у тебя вырвал!
– Я бы на твоем месте скостил процент вдвое больше,- заговорщически произнес Ицхак, весело заулыбался, но тут же торопливо добавил: – Однако сделка уже совершена, что бы сейчас мы ни говорили.
– Само собой,- охотно согласился я, и мы подались на самый главный столичный базар, который располагался у ворот Кремля.
Да-да, в связи с тем, что Лужники в те времена оставались глухой деревней, да еще стоящей в низинке, то есть имели лишь одну достопримечательность – непролазную уличную грязищу, не высыхающую даже в летнюю жару, откуда и пошло название, главный торг происходил на ныне чопорной и холодно-торжественной Красной площади. В свое время, за двадцать три года до моего визита сюда, ее зачастую и величали соответственно – Торг. И простенько, и сразу всем понятно. Лишь после знаменитого пожара тысяча пятьсот сорок седьмого года, когда даже колокола плакали от боли, истекая медными слезами, москвичи перекрестили ее в Пожар.
Кстати, нигде в Москве я столь остро не ощущал, что нахожусь в Средневековье, как на Красной площади. С остальными местами столицы как-то проще. Они были мне настолько чужды, что при взгляде на них не возникало никаких ассоциаций, а в памяти не просыпались воспоминания о двадцать первом веке. Просто чужой город, точнее, большая деревня, пускай, селище, вот и все.
Но едва я выходил на Пожар и натыкался взглядом на красный кирпич кремлевских стен, на смутно угадываемые очертания трех башен – Фроловской, безымянной и Никольской, а главное, на каменные кружева и купола храма Покрова «на рву», как тут же в сердце что-то ёкало. На душе мгновенно становилось тоскливо и пасмурно, как в хмурый октябрьский день с его мелким нескончаемым дождем, безостановочно моросящим из нависших над самой головой свинцово-серых туч.
Что интересно, во всем остальном Пожар точно так же походил на Красную площадь, как курица на ястреба. Ни тебе Мавзолея, ни памятника Минину и Пожарскому, ни голубых алма-атинских елей, высаженных у самой стены, в которую пока еще не замуровали ни одного покойника,- ничего же нет. Зато под той же стеной имеется здоровенный ров, шириной метров тридцать – сорок, а глубиной, как мне тут рассказывали, чуть ли не пятнадцать саженей, заполненный водой из Неглинной. Может, и врут, но глубина и в самом деле приличная.
Словом, и тут очень многое чуждо глазу, но в то же время оно перехлестывалось с узнаваемым, а красавец храм Василия Блаженного всякий раз так и манил меня заглянуть внутрь, суля сладкую, но несбыточную надежду на выходе из него увидеть перед собой ГУМ, Исторический музей, Мавзолей Владимира Ильича и рубиновые звезды на кремлевских башнях.
Пару раз я даже попробовал, зашел внутрь храма Покрова. Ни на какое чудо, разумеется, не рассчитывал – глупо. Скорее из любопытства. Когда вышел, все оставалось по-прежнему – справа деревянная церквушка Параскевы-Пятницы, за которой угадывались очертания подворья английских купцов, а впереди, там, где должны быть ГУМ и Исторический музей,- Земской двор. Зато Мавзолей не загораживал безымянную башню.
Что же касается самого базара, то тут было все. Да простят меня нынешние хозяева Лужников, но величия четырехсотлетней давности им никогда не достичь. Мелко плавают. Совсем не тот масштаб. У непривычного к такой непосредственности в общении человека, без преувеличения, могла закружиться голова. А уж тем, кто страдает гипертонией, Пожар образца тысяча пятьсот семидесятого года категорически противопоказан – от одного нескончаемого людского гула можно запросто подхватить инсульт, а то и похуже.
Сзади, спереди, по бокам, словом, повсюду нескончаемый шум, гам и крик. «Любо – бери, не любо – не вороши!» – кричат с одной стороны. «Слову – вера, хлебу – мера, деньгам – счет»,- довольно басят в другой. «На этот товар всегда запрос, а кресты да перстни – те же деньги»,- уговаривают кого-то чуть наискось…
Словом, «если хилый – сразу в гроб». Только так и не иначе.
Кстати, торговля уже тогда была весьма упорядочена, так что, если покупатель не приходил хватать все без разбору, а за чем-то конкретным, ему не нужно было бестолково метаться из стороны в сторону. Желаете обувь? Пожалуйте в особый ряд, да не один – в зависимости от запросов. Если красивые сапоги – иди в Сапожный «красный» ряд, нужны попроще – в Сапожный, требуется мягкая обувь для дома – в Чулочный, совсем худо с деньгой – топай в Ветчанный, где продают поношенную, или в Лапотный. Желаешь строго по ноге – прикупи все необходимое в Подошвенном, Голенищевом и прочих, чтоб обошлось дешевле. А коль изрядно серебра – спускайся вниз и дуй по улице Великой – ближней к Москве-реке, пока не упрешься в церковь Зачатия Анны, «что у городовой стены в углу». Она и впрямь на углу – далее красная кирпичная стена Китай-города с Замоскворецкими воротами. Выходи через них, и вон они, сапожники, сидят на одноименном с воротами «живом» мосту. Там тебе и отремонтируют, и продадут, и примут заказ на новую.
Так же обстоит дело и с одеждой – все зависит только от наличия звонкой монеты. Небогато? Ну, иди в Ветошный, где поношенная, или в те, которые торгуют готовой – Кафтанный, Манатейный, Шубный, Епанчевый, Шапочный.
Не пойдет? У портного решил заказать? Тогда дуй в Холщовый или Крашенинный. Желательно подороже?
Загляни в Смоленский, где торгуют гладко выбритые купцы из Гамбурга, Любека, фламандского Ипра, англичане и прочие иноземцы. Выбирай у них сколь душе угодно. Не по душе аглицкое сукно, не по нраву брюкиш – бери фряжское. Опять не то? Возьми лимбарское, брабантское, ипрское, куфтерь, четское. Эвон их сколь! А хошь, в наш иди, в Московский.
Ах, расцветка не по душе. Темновато. Надо бы что-то яркое и веселенькое. Топай в Сурожский, к загадочным персиянам, невозмутимым китайцам, крючконосым евреям и чудно обряженным индусам. У них найдешь и парчу, и бархат, и шелк. Тут тебе камка и китайка, атлас и паволока, хамьян и объярь. Эвон, как краски гуляют – обхохочешься. Только смотри не перепутай ряды, да не угоди в Бумажный – они рядом, а там, радуясь дешевизне, не прикупи вместо шелку бязь или кумач, киндяк или миткаль, сарапат или сатынь. А то придешь домой, разглядишь как следует, и сразу станет не до смеху.
А попутно загляни в соседние – в двух шагах по правую руку Золотный, где и нити, и шнурки, и прочее. Слева Кружевной, а обернешься назад…
Что ты говоришь? Голова кругом? Непривычный? Так ты в первый раз в Москве? А откуда? Из Праги? Из Цюриха? Из Берлина? Далеко это? Ну тогда понятно. Из такой глухомани, да прямиком в третий Рим – оно кто хошь сомлеет. Ништо, пройдет. Сейчас свистнем походячного, изопьешь яблочного кваску, съешь пяток соленых слив, похрустишь «рязанью», отведаешь псковского снетка, а там и полегчает.
Оказывали тут и разнообразные услуги – надо только знать, в какую именно сторону идти. Например, желающие подстричься могли пройти к Никольским воротам ближе ко рву, куда средневековые парикмахеры скидывали волосы клиентов. А если идти от безымянной башни в сторону Фроловской, то там рады любителям горячих пирогов и сбитня.
Искать услуги интимного плана нужно за храмом Покрова «на рву». Почему средневековые проститутки избрали столь святое место – не знаю, но это – факт. Там, в рядах, где торгуют всякой мелочовкой, включая иголки, нитки, косметику и прочее – Игольном, Белильном, Щепетильном – всегда паслись девицы с колечком во рту. Это – знак. Дамочка готова на все за… определенную мзду. Единственное, чего я не могу сказать,- почем они брали и куда вели своих клиентов. То ли это были специальные съемные апартаменты вроде публичного дома, то ли… Словом, тут я пас, в связи с тем, что ни разу не пользовался их услугами.
Зато могу поведать о трюке прародителей современных «щипачей», с которым столкнулся самолично и слегка от него пострадал. Суть его в том, что один из жуликов, достаточно хорошо одетый, начинает вертеть своим якобы товаром под самым носом покупателя, вынуждая его отмахиваться обеими руками от назойливого торгаша. Деньги здесь преимущественно таскали в прадедушках современных борсеток, только еще ненадежнее, подвешивая кошели на обычный шнурок, и, пока руки жертвы были надежно заняты обороной от приставшего наглеца, второй жулик, чуть сзади, «работал».
Если покупатель не имел на поясе кошеля, значит, скорее всего, держал наличность завернутой в самом кушаке. Тогда «надоедливый торгаш» менял тактику и, цепко схватив несчастного за руки, торопливо тянул его за собой, уверяя, что он показывал самый негодный товар, а наилучший лежит в его лавке, причем совсем рядышком. Тянул он его так энергично, что человек чуть не падал. Тут подключался второй. «Сочувствуя» бедняге, он орал напарнику: «Эй! Ты что?! Не видишь, что он сейчас упадет?!
Ну куда ты, куда ты тащишь человека?!» и хватался за жертву, пытаясь оттащить ее назад. Когда клиент был обчищен, спереди его еще не отпускали, давая напарнику время уйти с добычей. Лишь спустя время, со словами: «Ну и как хочешь. Сам же пожалеешь», его наконец высвобождали из объятий.
Работали ловко, и в первый свой визит меня бы наверняка обобрали, но в моем широком поясе не имелось ни единой полушки – не зря же я шил одежду с зепами, то есть карманами, а борсетку, признаться, никогда не носил даже в двадцать первом веке, – так что отделался, образно говоря, легким испугом и слегка подпорченным – остался узкий разрез – поясом.
Ицхак и впрямь изрядно сэкономил мои деньги. Сам бы я, даже торгуясь всерьез, навряд ли смог купить столько нарядных тканей, кружев, золотых и серебряных нитей, дорогих пуговиц и жемчугов, а также всего прочего за полторы сотни рублей. При этом внешняя красота приобретенного дополнялась на редкость хорошим качеством, а это тоже чего-то стоит. Нет, линяющих во время первой же стирки китайских джинсов на гигантской барахолке не имелось, но поверьте, что никуда не годной дряни хватало и в те времена.
А вот за томик Псалтыря, предмет давних тайных мечтаний моего Андрюхи, который я решил ему подарить – возле меня все должны быть счастливы,- даже Ицхак не торговался. Сообщив мне с сокрушенным вздохом, что как это ни глупо, но спорить о цене на такой товар здесь не принято, он аккуратно выложил требуемое на краешек деревянного стола, даже не передав их в руки благообразного вида монаху. Тот, кстати, и не взглянул на деньги, во все глаза уставившись на редкостного покупателя. Думается, какой-нибудь раввин тоже обомлел бы, если бы рыцарь в плаще крестоносца приобрел у него Талмуд.
– А что купить невесте? – поинтересовался я у Ицхака, важно шествующего по Пожару с видом победителя.
– Если бы ты шел свататься, то я таки знал бы, что тебе посоветовать,- заявил он сердито,- Но ты идешь всего лишь знакомиться.
– Я уже знаком. И вот…- Я показал перстень, красовавшийся на моем пальце.- Надо бы подарить ей не хуже.
– Ты помнишь наш первый разговор о том, что ты носишь на пальце? – спросил он.
Слова «перстень» и «кольцо» он почему-то так и не употреблял, возможно считая их слишком банальными или низменными для такой ценной вещи.
Я помнил и молча кивнул в ответ.
– Нет, ты плохо помнишь наш первый разговор,- убежденно заметил он, после того как внимательно посмотрел на меня,- Но я напомню еще раз свои слова, которые произнес тогда и от которых не стану отказываться и сейчас. Если ты хочешь заполучить от меня тысячу, две, три…- Ицхак поднатужился, но сумел героически одолеть привычную скупость и выдохнул продолжение: – Или даже десять тысяч рублей, ты только скажи, что готов подарить мне его в ответ, и все.
– Лал это. Камень любви. Дареное не дарят,- в свою очередь напомнил я.
– А как иначе ты найдешь десять тысяч рублей, чтобы купить то, что все равно будет лишь его легким подобием по своей стоимости? – сухо поинтересовался он.
– А подешевле никак? – полюбопытствовал я.
– Стыдись! – возмутился он.- Прекраснее этой девушки, судя по твоим словам, нет на всей земле, хотя это и спорное мнение, но пускай… так вот, эта прекрасная девушка награждает тебя подарком, о котором можно только мечтать, а ты жалеешь для нее каких-то жалких десять тысяч рублей.
– Но тогда я должен буду продать ее же перстень! – возмутился я.- И какой смысл лишаться одного, чтобы купить другое?
– Лишиться самого дорогого, что у тебя есть, бросив все к ногам возлюбленной, это было бы так прекрасно…- закатил он глаза и деловито добавил: – А ты говоришь – смысл. О каком смысле можно вести речь, если сама любовь – величайшая в мире бессмыслица?! Вэй, да что с тобой говорить! – И, досадливо поморщившись, бросил: – Лучше купи ей куклу.
– Какую куклу? – опешив, спросил я.
– Подешевле,-сердито отрезал он и, отвернувшись, устремился вперед.
Я не нашел, что сказать, и заторопился следом, но догнать купца в этой невообразимой толчее мне не удалось – приходилось все время оглядываться и то и дело поджидать Андрюху, который от творящегося вокруг окончательно растерялся.
А попробуй-ка не растеряться, когда особо бойкие зазывалы орут чуть ли не в самое ухо, обещая одежды – уж простите за кощунство, но передаю почти дословно – краше, чем у господа бога, а сапоги наряднее, чем носил Исус Христос и его апостолы. И ведь не врали, стервецы, особенно насчет сапог. Конечно, краше, если учесть, что такую обувь он вообще не использовал.
Портной Опара меня расстроил, назвав окончательные сроки пошива. Обещание дополнительной оплаты за срочность его вдохновило, но новые сроки, что он назвал, мне тоже не подходили. Узнав, к какому числу надо, старый сутулый мастеровой лишь хмыкнул и небрежно кивнул в сторону красных кирпичных стен Китай-города, закрывавших обзор на Москву-реку:
– В Зарядье опробуй. Там сыщутся ловкачи, что и к завтрему пошьют, токмо кто потом носить станет? Опосля все одно – сызнова ко мне придешь, потому как я не просто художеством швец', но и до всех игольных хитростей гож.
Я нерешительно переглянулся с Ицхаком, но тот кивнул с таким решительным видом, что мне не оставалось ничего иного, как покориться неизбежности и отдать все купленные ткани швецу Опаре, утешая себя мыслью, что первая встреча и впрямь почти знакомство, зато потом, когда дело дойдет до настоящего сватовства, то…
Иван Михайлович хоть и выглядел в последние дни мрачнее тучи, но свое слово сдержал, и в воскресенье, которое неделя, мы направились с ним на подворье князя Андрея Михайловича Долгорукого, внука второго сына Владимира Ивановича, Федора Большого. Эти подробности ветвистого генеалогического древа князей Долгоруких мне сообщил Висковатый еще по пути.
Он же проинструктировал меня о правилах поведения, которые полагается соблюдать. Мол, кое-что, как иноземцу, мне простить могут, но некоторые вещи я, как православный человек, обязан соблюсти, иначе разговора может и не получиться.
Я не хотел «иначе», а потому старательно слушал и запоминал, что в первую очередь, зайдя в дом, должен снять шапку, после чего…- как бы вы думали? – нет, не поздороваться с хозяином, а сразу, еще с порога бесцеремонно двинуться к правому, дальнему от входа «красному углу», где расположены иконы, не менее трех раз перекреститься перед ними, поклониться, а уж потом как ни в чем не бывало начинать знакомство, в церемонии которого тоже есть свои изюминки…
Я слушал и мотал на ус. Растительность на моем лице, честно говоря, давала не очень частые всходы, да и усы отрастали медленно, но наматывал я на него старательно, обратившись в одно большое ухо и опасаясь, как бы чего не забыть, оконфузившись самым позорным образом.
Как выяснилось чуть погодя – ничего этого мне не понадобилось. Невысокий, особенно по сравнению с хоромами самого Ивана Михайловича, терем князей Долгоруких оказался пуст. То есть не совсем пуст – дворня была, но вышедший к нам холоп бойко отрапортовал, что князь занемог, а потому принять не может, ибо только что впервые за два дня уснул, но болезнь так тяжела, что опасаются самого худшего.
На все последующие расспросы Висковатого – что там у него, сип в кадык, типун на язык али чирей во весь бок,- холоп отвечал уже не так четко, не сказав ничего вразумительного ни о самой болезни, ни о ее симптомах, терялся, путался в словах, то и дело начиная креститься, к месту и не к месту многозначительно повторяя одну лишь фразу:
– Плох князь-батюшка, совсем плох.
– Что ж, и матушка-княгиня подле него? – нетерпеливо спросил Висковатый со странной усмешкой на лице.
– Неотлучно,- торопливо подтвердил холоп.
– Тогда… не будем беспокоить попусту,- угрюмо произнес дьяк, и мы… отправились восвояси, даже не зайдя в дом.
Вот так, даже не начавшись, закончилось мое долгожданное свидание. И главное, что ничего нельзя изменить или как-то исправить. Не тот случай.
Если бы мне в тот момент безнадежного уныния кто-то сказал, уподобившись Христу, что не успеет пропеть петух, как я буду радоваться несостоявшейся встрече, я бы, невзирая на всю покладистость, залепил ему в морду. Честное слово. А пусть не издевается.
Меж тем так оно и произошло.
– Плохой из меня сват,- все так же криво усмехаясь, заметил на обратном пути Висковатый.- Седмицей назад бы заехать, так он бы с хлебом-солью выскочил, а теперь, вишь ты, занемог,- протянул он презрительно,- Милости просим мимо ворот щей хлебать. Мимо нашего двора дорога столбова. Пришел не зван, поди ж не гнан! – И добавил: – Чует, друг ситный, решетом не прогрохан.
Я промолчал. Непонятного было много, и особенно интересно, что именно «чует» хозяин дома. В другое время я не преминул бы обо всем спросить, но сорвавшееся свидание так меня обескуражило, что говорить ни о чем не хотелось.
Дьяк время от времени искоса поглядывал на меня и, наконец не выдержав, посоветовал:
– Да плюнь ты на эту девку. Была бы стать, дородство, а так даже диву даюсь – и что ты там нашел? Я вот ныне посмотрел еще раз – да ничегошеньки в ней нет. Конечно, может, с годами она и войдет в полную бабью силу, но и тут бабка надвое нагадала – если в княгиню Агафью уродилась, то так и останется лядагцей. А веснушки эти на лике и вовсе зрить соромно. К чему тебе конопатая женка?
Я недоумевающе уставился на него. Какие веснушки? У моей Маши веснушки? Да у нее личико чистенькое, как капля росы поутру! И потом, когда это он ее успел увидеть, если мы приехали вместе и со двора ни ногой? Разве что в окошке, но через него дьяк навряд ли смог бы разглядеть худобу, конопушки на лице и прочее. А Висковатый не унимался, продолжая хаять мою ненаглядную:
– Ежели хошь знать, так она из тех пяти хужее всех на лик. Одежа, пускай, побогаче, и летник лазоревый ей личит, но коль прочих принарядить, так они краше ее будут, даром что девки дворовые.
Я нахмурился. Стайку любопытных девчонок, стоящих возле угла терема и жадно глядящих на нашу нарядную кавалькаду, я тоже приметил, но при чем тут Маша? Там только одни соплюхи и были. Самой старшей от силы лет пятнадцать, но уж никак не больше. А той, что стояла посредине в лазоревом летнике, вообще четырнадцать, пускай с хвостиком.
– Среди них княжны Марии не было,- твердо произнес я,- Ты ничего не спутал, Иван Михайлович?
Он даже поперхнулся от моей наглости. Да я бы и сам в иное время так не сказал – постарался бы выразиться как-нибудь поделикатнее да и поуважительнее. Но это в иное время, а сейчас мне было все равно, и Висковатый это почувствовал, а потому вместо слов возмущения ответил сухо и делово:
– Я три дня назад заезжал к ним. Должен же был проведать, засватана эта соплюха али как, так что промашки быть не может. Она это. У него и всего-то две дочери, но меньшую Настасьей окрестили, да к тому ж ей осьмой годок только – захочешь спутать, и то не выйдет.
– Это не она,- вздохнул я и грустно добавил: – Моей лет восемнадцать, и… веснушек нет.
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 15

КОГДА СУДЬБА ГОВОРИТ «НЕТ»

Что и говорить – расстроился я изрядно. Настрой-то был – хоть завтра под венец, а тут…
«Маугли сидел неподвижно и думал, и его лицо становилось все мрачнее, потому что он был растерян и не знал, что предпринять».
Так я и ехал с понурой головой… целых пять минут. А потом снова подкатило спасительное упрямство. В конце-то концов, что приключилось? Ну не она – так что теперь? Досадно, но ладно. Это означает лишь задержку во времени и то, что моя лобовая атака не прошла. Ничего страшного.
– Выходит, обманули тебя «добрые люди»,- констатировал Висковатый.
Я вспомнил свой разговор с Ицхаком.
– Ошибки быть не может? – спросил я его, когда он мне назвал имя-отчество князя и обрисовал, где тот живет.
– Вэй, и он будет еще говорить об ошибке! – возмутился Ицхак,- Мои приказчики, бросив все свои дела, один за другим, словно стая гусей, бродили с нужным всем женщинам товаром, разыскивая твою невесту, а он будет тут спрашивать об ошибке. Нет, если бы их было несколько, то я бы таки и сказал, что их несколько, но это имя носит только одна дочь из восьми, которых мы насчитали у князей Андреев Долгоруких.
– Не обманули,- покачал я головой, и в памяти всплыли слова самого Висковатого,- Просто ее нет в Москве. Помнится, ты сказывал, что не все князья Долгорукие тут проживают.
– Было такое,- согласился дьяк.- Половина, а то и поболе в вотчинах да в поместьях своих сидят. И Андреи там имеются. Только вотчины те далече, под Псковом да под Новгородом. Поедешь?
Вообще-то если по уму, то гораздо проще было бы дождаться возвращения еще одного приказчика, которого Ицхак послал именно в те края. Учитывая, что он там уже давно, прибыть должен со дня на день. Но ждать его представлялось мне делом столь муторным…
– Поеду,- кивнул я,- Сам розыском займусь. Так-то оно надежнее.
– Когда? – осведомился Висковатый.
Я прикинул в уме. Лучше всего было бы укатить прямо сегодня, но не получится – время уже к вечеру, а мне еще надо проститься, собрать вещи. Хорошо, тогда завтра или… Конечно, лучше бы ехать в известном направлении, а не туда – не знаю куда. Да не одному, а уже со сватами, но коль не получается, значит, судьба.
В конце концов, ничего страшного не случится, если поначалу, разыскав ее, я появлюсь там один, произведу хорошее впечатление на родителей, рассыплюсь в комплиментах перед будущей тещей, подарю тестю какую-нибудь дорогую саблю или меч, а сам аккуратно прозондирую обстановку. Может, даже, если все будет хорошо, закину удочку насчет будущего сватовства, а нет, так хотя бы повидаюсь. А то на что это похоже – я тут уже два с лишним месяца, а свою ненаглядную до сих пор в глаза не видел.
Да и не держит меня тут ничто. Перед дьяком обязательства я выполнил сполна. Просил Висковатый обучить наследника правилам хорошего тона – пожалуйста. Хотя юного Ивашку учить особо было нечему – в скатерть он и без того не сморкался, в носу при людях не ковырялся… Впрочем, кое-какие премудрости я ему преподал, и дьяк успел их заметить. Например, с недавних пор Ивашка лопал дичину и прочее исключительно с ножа (за отсутствием вилки), а не хватал с тарелок руками, мясо не кусал, а вначале нарезал на небольшие кусочки – на раз, руки об скатерть тайком не вытирал, ну и прочее. Так что теперь Иван Михайлович мог быть спокоен за своего отпрыска – будущий дипломат не опозорится ни перед поляками, ни перед датчанами, ни перед фрязинами.
Поведение его тоже пришлось подправлять.
– Если хочешь быть наравне со взрослыми, то и веди себя соответственно,- сказал я и принялся выкладывать на-гора правила, сулящие при их выполнении горячие симпатии дам и благожелательность мужского пола.
Учился он легко и быстро, потому что все это преподносилось в виде игры. Свою роль сыграла и обязательная «конфетка» – за хорошо выученный урок следовал рассказ о чем-нибудь интересненьком.
Получалось, что я свободен. Разве что заехать за деньгами к Ицхаку, но это много времени не займет. Хотя нет. Учитывая скупость купца, выжимать из него свое серебро намного раньше условленного срока – уговор-то был об окончательной дележке через неделю после казней – придется до самого вечера. Даже если речь пойдет о десятой части причитающихся мне денег – все равно. К тому же надо забрать пошитую одежду у Опары, а тут тоже могут возникнуть проблемы – срок-то обговаривался совсем иной. Итак, решено…
– Через три дня,- ответил я Висковатому, терпеливо ожидавшему моего ответа.
Тот молча кивнул.
– Ты не думай,- как-то смущенно произнес он после некоторой паузы,- я удержать тебя не помышляю. Даже в думках того не держал, хотя скрывать не стану – ты мне по сердцу пришелся. Вот токмо боюсь, что с отъездом тебе, гм-гм, придется малость повременить.
– Почему?! – не столько даже удивился, сколько возмутился я.
– Беда ныне в тех краях, – хмуро сообщил Висковатый и вновь замялся, словно не решаясь продолжить, а потом коротко рубанул, как саблей по шее: – Железа.
Шея была моей, хотя боли от удара я вначале не ощутил, попросту не поняв, о чем идет речь. Переспросить не успел – в памяти всплыло, какую именно болезнь на Руси называли железой. Чума. В отличие от грязной, вонючей Европы здесь «черная смерть» никогда не была столь опустошительна и не принимала гигантских масштабов. До полусмерти избитая березовыми вениками, изрядно прожаренная в парилке и сунутая сразу после нее в ледяную воду, обалдевшая от таких издевательств чума была ленивой и ползла по русской земле неторопливо, как разомлевшая на солнцепеке гадюка. Тем не менее она все равно оставалась ядовитой, а ее укусы – смертельными.
– Где? – уточнил я дрогнувшим голосом.
– Во Пскове. Ну и в Новгороде тоже, разве что малость иомене. Я слыхал, уже и до Торжка добралась,- все так же нехотя ответил дьяк.- Да ты не горюй,- фальшиво ободрил он меня.- Ежели Долгорукий с людишками в своем поместье наглухо осядет да никого из пришлых к себе не пустит – беда непременно стороной пройдет.
Он говорил и что-то еще, такое же бодрое и такое же… фальшивое, но я его уже не слушал – страшная новость сбила меня с ног, безжалостно втоптав чуть ли не на полный рост в землю, и я даже ощущал запах этой земли, сырой и затхлый. Запах свеже выкопанной могилы.
Почувствовав, что говорить сейчас со мной не имеет смысла, Висковатый умолк и до приезда на свое подворье больше не проронил ни слова.
Толпа холопов, сгрудившаяся во дворе, встретила нас не просто радостно, а, можно сказать, ликующе. Иные от избытка чувств принялись подбрасывать в воздух шапки. Причина выяснилась скоро. Почти сразу после нашего отъезда пронесся нелепый слух, будто Иван Михайлович поехал на свидание к царю, а тот повелел его схватить, заковать в железа и бросить в мрачную темницу… поближе к брату Третьяку.
Только теперь я понял, отчего дьяк ходил последние пару дней как в воду опущенный. Ну конечно, у меня же свидание, я к невесте собираюсь, ах-ах. Какие могут быть мысли о застенках с таким настроением. Теперь понятно, почему Ицхак вписал в доход нашей аферы четыре тысячи – сюда вошли и пятьсот рублей Третьяка.
– Прав ты был, синьор Константино, когда сказывал, будто за меня может пострадать кто-то из братьев,- тяжело роняя слова, сказал Висковатый, пригласив меня вечером в свою укромную светелку,- Не думал я, что за мою верную службу так вот нагадят. А главное – за что?! – простонал он и жадно припал к кубку.
Между прочим, не первому, а судя по его мутным глазам с выступившими на белках кроваво-красными прожилками, и не второму.
Вообще-то Иван Михайлович, как я успел заметить, вел весьма трезвый образ жизни. Даже я по сравнению с ним конченый алкаш. Той же медовухи он позволял себе не больше кубка, да и то если денек выдался гнусный, а так перебивался кваском либо сбитнем.
Сегодня же ему явно хотелось напиться, причем не просто, но нажраться. В хлам и вдрызг. Я не отставал, имея столь же уважительную причину. Но если мне жаловаться было не на кого – разве что на судьбу, а это глупо и потому оставалось помалкивать, то у Висковатого виновник имелся, и дьяк подробно пересказывал мне то, что произошло за последние дни в палатах у Иоанна Грозного. Так что через полчаса-час я мог составить для себя хотя бы приблизительную картину событий.
Началось все с торжественной встречи датского принца Магнуса, которого царь по рекомендации Висковатого еще год назад выбрал в правители буферного Ливонского королевства. Хотя нет, если быть точным, то чуть позже, с праздничного пира по случаю его приезда.
В отличие от своего главного советника, царь выпить не дурак. И крепок, зараза. На одной из стадий алкоголизма человек может выпить очень много и при этом не опьянеть. Кое-кто этим даже похваляется, не зная, что скоро грядет следующая, когда ему хватит и ста граммов. Но даже на стадии относительной нечувствительности к спиртному есть грань, которую преступать чревато, потому что человек начнет нести пьяный вздор, ну а потом, как водится… Есть у нас на Руси такая национальная традиция, когда будущую подушку подают на блюде в виде салата. Если кто думает, что в шестнадцатом веке было несколько иначе, то он ошибается. Разве что вместо нынешнего оливье тогдашние пьяницы использовали квашеную капусту, вот и все.
Иоанн Васильевич до сладкого сна в салате с капустой не докатился, но нес такую галиматью, что у тех, кто был немного потрезвее, вяли уши. Деваться сановникам было некуда, так что они хоть и кривились, но натужные улыбки из себя выдавливали. Оно и понятно – жить-то хочется.
Висковатый, будучи одним из самых трезвых, молчал долго. Но когда царь в пьяном угаре треснул кулаком по столу и заявил Магнусу, как о деле решенном: «Ваша светлость, когда меня не станет, будет моим наследником и господарем моей страны, кою я ему пожалую», а потом в очередной раз в избытке чувств облобызал слюнявыми губами датского принца, который – и то хорошо – был еще пьянее Иоанна, дьяк не выдержал и сделал Грозному замечание.
Нет, произнес он все очень тихо, весьма вежливо и так, чтобы не услышала ни одна живая душа, не говоря уж об иностранных дипломатах, но царю хватило и этого.
– Вот едва он на меня глянул, как я тут же твои словеса и вспомнил,- медленно продолжал рассказывать Висковатый, то и дело прикладываясь к четвертому кубку (я считаю только те, что он выпил в моем присутствии).- Зрак дикой, а в середке адское пламя бушует. Говорит, забыл ты, дьяк, кто ты есть. Я тебя в советники брал, а не в указчики. Посему знай свое место, пес безродный, и впредь чтоб не смел меня учить.
Иван Михайлович добился своего. За счет бешеной ярости, которая обуяла царя, тот почти сразу протрезвел и больше подобной ахинеи не нес, но обиду свою не простил. Третьяка Михайловича взяли почти сразу, прямо поутру. Явилось с десяток опричников, переполошили все его подворье и повезли младшего из трех Висковатых в Александрову слободу на Пыточный двор.
Но больше всего я поразился тому, что дьяк даже сейчас не понял всей серьезности происходящего. Конечно, четвертый кубок – это солидно, а если сосчитать еще и выпитое до меня – тем более. Тут тебе и кровь кипит, и пьяная отвага в жилах бушует, и вообще море по колено, но Иван Михайлович и наутро не отказался от бредовой мысли пойти к царю. Пойти не для того, чтобы упасть в ноги и попросить пощады, а чтобы потребовать от него…
Дальше можно не продолжать.
Наш первый и последний утренний разговор состоялся на следующий день после неудачного сватовства. Выглядел Иван Михайлович внешне спокойным и невозмутимым. Разве что пальцы подрагивали, да и то скорее от волнения, чем с похмелья, хотя бодун у него, наверное, был тот еще.
– О нашей вчерашней говоре с тобой – молчок,- произнес он,- Это хорошо, что ты уезжаешь. Самое время. Токмо послушай доброго совета,- заторопился он,- Туда покамест не езди. Пропустить тебя пропустят, а потом что? Пока по одной дорожке прокатишься, пока по другой – так ведь и иную невесту сыскать недолго, с косой в руках. Правда, тоже без веснушек,- грустно пошутил он,- А еще хуже, коли нужное поместье сыщешь, да прямо к ним железу и привезешь. Она ведь порой не сразу видна. А уезжать, спору нет, тебе надо. Ныне для тебя весь мой дом – железа, а я – особливо. И не мешкай.
«Спаси Акелу от смерти!- крикнула Багира Маугли.- Он всегда был тебе другом».
Вот только что я мог сделать? Или могу? Разве попробовать. А вдруг?..
– Ты ошибся, Иван Михайлович. Я не еду,- тихо произнес я.
– Во Псков,- уточнил он.
– Никуда,- уточнил я.
Он пристально посмотрел на меня и как-то по-детски беззащитно и ласково улыбнулся.
– Боишься, будто я худое о тебе помыслю? А ты не бойся,- ободрил он.- Я ж помню – когда ты про отъезд говорил, о том, что с моим братцем стряслось, еще не ведал. Просто так уж вышло. Нал ожил ось одно на другое, вот и… Так что езжай с богом.
– Нет. Я передумал. Кое-какие делишки остались. Вот управлюсь с ними, тогда уж,- сказал я как можно небрежнее.
– Ты, милый, не шути. Довольно уж и одного шутника, кой до седины в браде своей дожил, а так и не понял, с кем можно шутить, а с кем лучше бы и помолчать.
– Лучше скажи, что сам надумал,- попросил я.- Или тайна?
– Какие уж тут тайны, – горько усмехнулся он,- К государю поеду. Буду о Третьяке говорю вести. Авось что и выйдет.
– Надо ли? – осторожно усомнился я,- Он ведь ждет, что ты ему в ноги кинешься…
– А вот тому не бывать! – вспыхнул дьяк.
– Тогда еще хуже выйдет,- пожал я плечами.
– Куда уж хуже? – осведомился Висковатый,- Вроде бы хужее некуда.
– Всегда есть куда,- поправил я.- Третьяк – это только предупреждение. Тебе,- уточнил я на всякий случай,- Сам же говоришь, будто слышал о себе царские словеса. Если он увидит, что ты не покорился, разойдется пуще прежнего. Вот тогда-то и начнется настоящее наказание.
– Накаркал уже однова – мало тебе? – скривился дьяк,- Не посмеет.
– Ты и тогда так же говорил,- напомнил я.
– То Третьяк, а то я,- наставительно заметил Висковатый и укоризненно постучал пальцем себе по лбу – мол, думай, парень, о чем говоришь и кого с кем равняешь. Пущай он и брат мой, а все одно – мне не чета.
– Ты еще про титлу свою вспомни,- язвительно посоветовал я.
Дьяк насупился, но не ответил. Хорошо хоть это дошло.
– Тогда семью увези – не себя, так их убережешь,- выдал я очередную рекомендацию.
А что мне оставалось сказать? Он ведь ждал от меня совета, но при этом хотел, чтобы мои слова совпали с уже принятым им решением, которое ошибочно.
– Мыслишь, и их тоже?
– Тоже, – кивнул я.-Я так понимаю, что он на всякий случай семьями режет, чтоб молодняк, когда подрастет, обид не припомнил да за отцов не отомстил. А так нет человека – нет опаски,- на ходу перефразировал я известное выражение маньяка с аналогичными, как у Грозного, инициалами.
– Не хотелось бы,- поморщился Висковатый.- Вот Ваньку Меньшого упредить бы надо.
– А он как, нравом не буен? – осведомился я.
– Тихоня…- протянул дьяк, и было непонятно, он то ли осуждает брата, то ли завидует его характеру.
– Тогда не надо,- посоветовал я,- И без того не тронет.
– Пошто так мыслишь?
– Для примера другим,- пояснил я.- Вот, мол, из одной семьи, а ежели покорство проявил, то и я карать не стану. Ну а коль голову задрал – берегись. Тогда никакие заслуги не помогут. Он на тебе остальных учить станет, чтоб всем понятно было.
– Ишь ты,- подивился Висковатый,- Я вот до седых волос дожил, и то иное невдомек, а ты вона как лихо судишь. И дивно, что всякий раз не в бровь, а в глаз попадаешь. Отколь в тебе эдакое?
Я пожал плечами. А что тут говорить? Про четырехсотлетний опыт, который можно прочитать в сжатом варианте, или про особенности психопатии, ведь и параноики тоже действуют согласно логике. Пускай болезненно-искривленной, неправильной, но она присутствует, и если ты ее уловил, то в половине случаев можно предсказать, как психопат поступит здесь, а как туг. Но дьяк ждал ответа.
– Ты, Иван Михайлович, всю жизнь на Руси прожил и потому издалека на все посмотреть не можешь. Человек, который в лесу стоит, он перед собой одни деревья видит. А чтобы весь лес узреть, надо издалека им любоваться. Тогда многое понять можно.
– Толково сказано,- одобрил он,- Ну ин ладно. Мне все одно поздно уже с того лесу выходить. Да и сроднился я с ним, корнями сросся – не раздерешь. Но за науку, хотя и запоздалая она, благодарствую. А за то, что ты с моего подворья не съехал в час опасный, я по приезде из Александровой слободы грамотку тебе состряпаю. Псков-то с Новгородом в земщине лежат,- усмехнулся он,- так что ничьего дозволения просить не надобно. Да такую грамотку, чтоб ты для любого князя желанным гостем стал. Ну и для дочек его тоже. Это уж само собой,- добавил он и весело подмигнул мне.
Больше мне с ним поговорить так и не удалось. Нет, на Пыточный двор его забрали гораздо позже, уже после того, как из столицы во главе русских полков выехал Магнус. При датском принце Иоанн Васильевич никаких репрессий и казней учинять не захотел – берег репутацию. Зато едва тот уехал, как через день до подворья старшего из братьев Висковатых долетела страшная новость – Третьяка казнили. Вместе с женой. Последнюю, разумеется, на плаху не поволокли, расправились прямо на дому.
А к вечеру следующего дня все погрузилось в тревожное затишье – дьяк не вернулся.
Вроде бы все выглядело вполне естественно. Любимая царем Александрова слобода от столицы расположена достаточно далеко, так что о возврате в тот же день нечего и говорить. К тому же Иоанн Васильевич, начитавшийся рукописей о Византийской империи, в изобилии привезенных в Москву в качестве приданого его бабкой Софьей Палеолог, любил, подобно императорам, затянуть время приема подданных, томя их в ожидании по несколько дней.
Исключение составлял разве что Малюта Скуратов, но тут статья особая, поскольку у него с царем были общие дела. Не зря же Пыточной избой никто официально не руководил. Почему? Да потому что фактически там всем заправлял сам Иоанн. Этому огоньку добавить пожарче, этому «дите» подвесить – пусть нянчится, а того можно и отпустить отдохнуть… на «боярское ложе». Во все вникал государь, никаких мелочей не чурался. Такая вот неусыпная забота об узниках. Висковатый же, как думный дьяк, но относящийся к земщине, приезжал к нему с делами государственными, касающимися страны, от которой царь давно отстранился, встав вместе со своими отборными холуями поодаль, «опричь», так что с его приемом можно и не спешить.
Но «естественно» – это с одной стороны, а с другой… у многих из дворни в первый же день появились нехорошие предчувствия, которыми они наперебой делились друг с дружкой. Затем миновал второй день. Тишина. Не принесли никаких новостей и третьи сутки, а также четвертые и пятые.
Слухи ходили разные. Были и утешительные. Мол, Иоанн Васильевич срочно отправил своего советника к Магнусу. Дескать, не досказал он ему что-то, забыв впопыхах, вот и послал своего печатника вдогон. Как дети, честное слово. От страшного – запытали до смерти – отмахивались, хотя все равно и это передавали друг другу, только непременно добавляя: «Но я в это не верю. Брешут, поди».
Так прошла неделя. Я изнывал от безделья и сам не понимал – чего я здесь торчу? Мальца воспитываю? Так ему не до меня. У него папку в кутузку забрали – какая уж тут учеба. Помочь? А как? Да и кто я такой? Тоже мне нашелся помогальщик.
Очередной визит к Ицхаку только добавил уныния. До приезда к купцу мне довелось услыхать лишь об аресте казначея Никиты Фуникова-Карцева, да и то лишь потому, что подворье Ивана Михайловича было расположено рядышком с его – соседи. Оказалось, зато время, пока мы с ним не виделись, всех моих заимодавцев забрали. Подчистую.
Последним на Пыточный двор угодил первый помощник и старательный исполнитель всех задумок Висковатого дьяк Посольского приказа Андрей Васильев. До него такая же участь постигла дьяка Поместного приказа Василия Степенова, дьяка приказа Большого прихода Ивана Булгакова-Коренева и еще нескольких шишек, а перечень подьячих и вовсе занял бы целую страницу.
Нет, мне их не было жалко. Многие и впрямь заслуживали наказания. Об Иване Булгакове-Кореневе, к примеру, я слышал от Висковатого. Недовольно морщась, тот говорил, что не дело, когда казна пуста, а в приказе Большого прихода, куда стекались деньги из городов и уездов, серебро взвешивают так хитро, что из каждого весового рубля дюжина московок оказывается в утечке еще до записи в счетные листы. Да и потом, при их раздаче, неизвестно куда девается еще полдюжины. Если подсчитать все вместе, то парь лишался каждой десятой деньги.
Сосед Ивана Михайловича, казначей Никита Фуников, тоже был хорош. Правда, царских денег умный дьяк не касался, но воровал почем зря. Один раз он сумел отвести от себя грозовые тучи, подставив своего помощника дьяка Хозяина Тютина, но теперь оправдаться уже не сумел – слишком много отыскалось доказательств его вины.
Про Разбойную избу – прадедушку МВД – и вовсе ходили по Москве такие слухи, что брал ужас. Подьячие могли за взятку освободить от наказания кого угодно, даже убийцу, а их начальник, дьяк Григорий Шапкин организовывал оговор богатых купцов, как мнимых соучастников преступлений, после чего обдирал их как липку. Если же торговец упирался, то судил и карал. То есть мне еще жутко повезло, что подьячий Митрошка оказался относительно честным человеком и «свое» предпочитал брать из добычи татей. Был бы он из мафии Шапкина – дорого бы я заплатил за демонстрацию столь ценного перстня, да еще при наличии весомых улик, пускай и косвенных, но далеко не в мою пользу.
Немало рассказал Висковатый и про порядки, творящиеся у дьяка Василия Степанова в Поместном приказе, ведающем раздачей поместий. Доходило до того, что с человека требовали четверть, треть, а то и половину стоимости выдаваемого. Если тот не давал, то ничего не получал. Нет, его не лишали этого поместья – положено, так что никуда не денешься. Зато заполнение и подписание соответствующих грамот затягивали неимоверно. Человек мог ждать недели, месяцы, а бумаги все оформлялись и оформлялись, теряясь, находясь и вновь теряясь. Словом, обычная практика чиновников. А вы думаете, ее изобрели в демократической России? Хо-хо. Ничего подобного. Безвестные создатели системы «откатов» проживали в шестнадцатом веке.
Конечно, Иоанн Васильевич был и сам в некоторой степени виноват в том, что происходит – если бы он платил своим чинушам приличные деньги, количество взяточников поубавилось бы, но царь жадничал, и приказной народ недолго думая сам добывал на пропитание.
С одной стороны, такие решительные меры против взяточников можно только приветствовать, иначе вообще обнаглеют, и будет форменный беспредел. Как в начале двадцать первого века. Я даже прикинул, сколько денег осталось бы в карманах граждан и предпринимателей, если бы наш президент действовал столь же круто, как Иоанн Васильевич. Получилось, что сотни миллиардов. Это по скромным прикидкам. Самым скромным.
И, главное, не надо рубить головы всем взяточникам – уж очень тяжело. Да и где столько набрать палачей. Это ведь не шутка – миллион голов с плеч долой. Для устрашения достаточно было бы пропустить через дыбу десяток тысчонок, засняв процесс на видео и пустив диски в свободную продажу. Брали бы, конечно, и потом, но гораздо умереннее и аккуратнее, чтоб никто не жаловался. Получается, что Иоанн Васильевич прав? Получается, так. Но только отчасти и только с одной стороны.
А с другой вырисовывается несколько иная картина. Что-то вроде этюда в багровых тонах, поскольку хотя невиновных среди арестованных дьяков и подьячих почти не было, но ведь и суда над ними тоже не было – обычная расправа, и не только над «крапивным семенем».
В эти дни трясло от страха всю Москву. Никто не мог знать, где он будет ночевать завтра – то ли у себя дома, то ли в подвале Пыточного двора. Даже торговый люд на знаменитом Пожаре и тот присмирел – и зазывалы горланили не так бойко, и торговались не так азартно. В те дни никто не мог считать себя в безопасности, даже всесильные опричники, у которых Иоанн Грозный, ничтоже сумняшеся, одним махом ссек всю верхушку – Алексея Даниловича Басманова вместе с двумя сыновьями, главу опричной думы боярина Захария Очин-Плещеева, а заодно его сына Иону, который командовал в столице всеми опричными отрядами.
Находиться дальше в такой обстановке я не мог. В равной степени раздражало и бессилие окружающих, погруженных в апатию и тоску, и собственное бессилие. А что я мог сделать? Да ровным счетом ничего. Тут даже взвод «Альфы» и то вряд ли выручил бы. Нет, Висковатого они, может, и сумели бы вытащить. Боевые навыки, неожиданность и быстрота – это такие факторы, что даже при отсутствии автоматов и спецтехники непременно сказались бы. Вот только прорваться обратно им вряд ли бы позволили. Пусть у местных нет умения, зато одолели бы числом. И покрошили бы. Всех. В капусту.
Так то «Альфа», а я один.
И не спецназовец.
Вот и получалось, что остается только одно – сидеть и ждать неизвестно чего. Хотя нет, вру – очень даже известно. Дня казни, то есть двадцать пятого июля. Только мне подобные зрелища не по душе, поэтому лучше уехать из города загодя.
Я аккуратно упаковал вещички, поместившиеся в одном узле (мой парадный костюм, в котором я так и не покрасовался перед Машенькой, да две пары белья), и собрался на выход. Оставалось лишь узнать у Андрюхи, который последние две недели вновь неотлучно пребывал при мне, оседлал ли он наших лошадей, но я чуть-чуть не успел – за мной пришли…
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 16

ПОСЛЕДНЯЯ УСЛУГА

Нет, это были не мрачные опричники и не люди из ведомства Малюты Скуратова. Все гораздо скромнее и обыденнее – ко мне пришла мамка Вани. В те времена женщин, в отличие от мужчин – Удача, Дружина, Хозяин, Первак, Третьяк и прочее – почти всегда звали по крестильным именам. Представшая передо мной Беляна была исключением из правил. Вообще-то няня меня недолюбливала, считая, что я лишь мытарю ее ненаглядное дите – Ивашку она любила как родного. И вообще ни к чему забивать его детскую головку всякими бреднями да страшилами, как она называла мои рассказы. Стоило мне пройти мимо, как я тут же слышал вдогон ворчание:
– Ишь удумали, уж ребятенку ни пукнуть, ни икнуть вволю нельзя.
Или:
– Тоже измыслил про могилы в двадцать саженей рассказывать,- Это она египетские пирамиды комментировала.
– Нешто люди с черной кожей бывают?
Значит, Ивашка ей про Африку пересказывал.
– Это что ж за басурманские цари такие, кои на родных сестрах женились? Срамота!
А кто спорит? И мне обычаи Птолемеев не по нраву. Но ведь было.
Сейчас, окинув критическим взором мой узел, она хмыкнула и презрительно заметила:
– Егда дом горит, мыши с тараканами завсегда вперед всех убегают.
Сравнение мне не понравилось, но я вежливо промолчал – старость надо уважать, даже если она склочная. Но Беляна не унималась:
– А все зачалося, яко ты здеся объявился. Допрежь тихо жили, в чистоте себя блюли, а тут на тебе.
– Вот уеду, и дальше живите,- буркнул я.
– Уедет он! – Беляна всплеснула руками.- Заварил кашу, а сам в кусты? Ишь скорый какой. А баб с детишками, стало быть, бросишь?!
– А чем я помогу? – огрызнулся я.
– Чем поможешь, о том тебе боярыня поведает,- И скомандовала: – Давай-ка пошевеливайся. Ждет она тебя наверху, а ты тут прохлаждаться изволишь.
Жену Висковатого Агафью Фоминишну я поначалу даже не узнал. Снежная изморозь горя изрядно припорошила ее волосы, да и сама она за последние дни как-то разом похудела и съежилась. Покрасневшими от слез глазами она некоторое время всматривалась в меня, будто сразу не признала, потом махнула Беляне, чтоб уходила прочь. Жест получился не повелительный, а скорее просящий – настолько он был жалок. Немудрено, что мамка не послушалась и, заявив, что непременно должна остаться, дабы сей охальник сызнова чего не сотворил, тут же заняла боевую стойку в дверях – руки скрещены на объемистой груди, глаза подозрительно прищурены, губы поджаты.
Агафья Фоминишна беспомощно поглядела на такое вызывающее непокорство и… смирилась.
– Иван свет Михайлович, суженый мой, напоследок приказал мне,- начала она,- что ежели он за три дни в хоромы свои не вернется, то чтоб я во всем тебя слушалась и что ты мне насоветуешь, то и делала бы, а поперек не встревала.
– Он насоветует, как же,- тут же прокомментировала Беляна.
– А ныне ужо и седмица прошла с тех пор, яко он…- Губы ее задрожали, но она удержалась от рыданий и продолжила: – Стало быть, сказывай, чего нам исделать надобно, а мы во всем тебе покорны.
Ошарашенный такой новостью, я пошарил глазами по маленькой светелке, но сесть было некуда. Пришлось плюхнуться на единственную лавку рядом с мадам Висковатой.
– Ты чего удумал-то, охальник?! – тут же заверещала Беляна.-Ты дело сказывай, а не под бочок пристраивайся!
– Цыц! – рявкнул я на бабку.
Та от неожиданности умолкла. Форсируя успех, я устремился на новые позиции противника:
– Квасу мне. Два кубка. И чтоб немедля – одна нога здесь, а другая там.
Беляна открыла было рот, затем закрыла, с надеждой покосилась на Агафью Фоминишну – не приструнит ли раскомандовавшегося наглеца, но, поняв, что помощи не добиться, покорилась.
– Сейчас девок кликну, принесут,- ворчливо отозвалась она и с достоинством удалилась.
Когда же мамка вернулась, то так и застыла в дверях, не в силах сделать и шагу вперед. Картина, представшая ее взору, была на грани фантастики в смеси с диким непотребством. Оказывается, воспользовавшись уходом верной служанки, Агафья Фоминишна тут же метнулась в объятия к фрязину, который хоть и носит на груди православный крест, но из басурманского сословия не исключен и из списка подозреваемых в колдовстве и прочем также не вычеркнут.
Правда, объятия эти были лишь утешительными, то есть супруга Висковатого попросту рыдала у меня на груди, а руки ее висели как плети, но я-то ее обнимал, да еще гладил по голове и что-то нашептывал на ухо. Если оценивать эту картину с точки зрения суровых пуританских взглядов средневековой Руси, когда даже царице было запрещено оставаться наедине с собственной родней мужского пола, когда женщина не имела права зарезать курицу и вынуждена была стоять у крыльца своего дома с протянутым ножом, чтобы ей помогли прохожие, то это была явная порнография.
Как Беляна удержалась и еще с порога не запустила в меня одним из кубков, которые держала в своих руках, не знаю. Думаю, она просто опасалась попасть в хозяйку. А может, просто остолбенела от возмущения. Но самое удивительное было то, что когда мамка все-таки пришла в себя, то как ни в чем не бывало просеменила к нам, а подойдя вплотную, резко повернулась к двери, надежно загородив плачущую на груди охальника-фрязина хозяйку.
Правда, терпение ее закончилось довольно-таки скоро. Уже через пару минут она стала деликатно покряхтывать, а спустя еще минуту громко осведомилась:
– И долго мне квас держать?
– Да я уже все,- Агафья Фоминишна хлюпнула напоследок носом и, застенчиво отпрянув от меня, принялась суетливо поправлять на голове красивую жемчужную кику.
– Ништо,- успокаивающе приговаривала Беляна, всучив мне оба кубка и помогая хозяйке привести в порядок сбившийся в сторону традиционный головной убор замужней женщины,- Ништо. Егда беда такая, тут всякой охота на мужичьем плече выреветься. По себе знаю, касатушка,- баба завсегда себе в беде слезой подсобляет. Без плачу у бабы и дело не спорится. То не в зазор, не в попрек. Господь нас такими сотворил, так что уж теперь. А ты, басурманин, и помыслить не моги, будто она к тебе за лаской ринулась.- Беляна строго погрозила мне пальцем.- То ей по слабости нашей бабьей опереться о мужика занадобилось, а тут ты и подвернулся. Понял ли?
– Чего ж не понять? – примирительно заметил я.
Я и правда в мыслях не держал ничего такого. Нет, даже сейчас, слегка подурневшая от горя, с ранней сединой в волосах, все равно она выглядела весьма и весьма аппетитно. В соку, лет тридцать – тридцать пять, не больше, привлекательная, пышная грудь до сих пор не обвисла, да и все остальное тоже в комплиментах не нуждалось – хватало правды без лести. Но она была женой дьяка, а я – гость в его доме, и гадить хозяину, пускай отсутствующему, у меня и в мыслях не возникало. Так что я действительно понял все правильно, именно так, как и говорила Беляна. Надо было прореветься человеку, а на бабском плече не то – нужен мужик.
– И зенки свои бесстыжие не больно-то на нее пяль,- снова стала расходиться Беляна.
– А ну-ка помолчи,- повысил я голос, чувствуя, что еще чуть-чуть, и от моих недавних завоеваний останется один пшик.
Подействовало. Умолкла сразу.
– А ты на-ка вот, квасу испей,- решительно сказал я, протягивая Агафье Фоминишне один из кубков.
Та послушно приняла его из моих рук, сделала несколько глотков, и вдруг глаза ее стали закрываться. Я еле успел подхватить медленно начавшую заваливаться набок женщину. Успевшая сообразить Беляна тут же помогла мне кое-как довести ее до соседней комнаты, где находилась ложница, после чего, уложив женщину на кровать, я на цыпочках двинулся обратно.
– Три ночи не спала, вот и сомлела,- деловито пояснила появившаяся спустя несколько минут Беляна.
– Тогда пусть спит,- кивнул я и опробовал отвоеванные командные права: – На ужин не будить, пусть отдыхает до утра. Все равно один день ничего не даст. Как проснется – покормить, ну а уж потом пришлешь за мной,- И уточнил: – Мать-то Ивана Михайловича где?
– О Третьяке услыхала – еще держалась, а как хозяина не стало, так у нее руки-ноги отнялись,- деловито доложила Беляна,- Ныне на кровати лежит. Язык тоже отнялся – бу-бу-бу да бу-бу-бу, а разобрать никто не может. Чего теперь с нами-то будет, добрый молодец? – заговорщическим шепотом спросила она, молитвенно сложив руки на груди.
«Ага, приспичило,- с легким ехидством подумал я.- Быстро же я в твоих глазах из басурманина в доброго молодца превратился. Прямо как в анекдоте: «Сегодня – Чебурашка-дружочек, рассольчику принеси, а вчера – пошел вон, сковородка с ушами».
Но вслух злорадствовать не стал. Разве что потом, когда-нибудь, если ее поведение опять испортится. Тогда можно и напомнить.
– Будете меня слушаться, как Иван Михайлович велел, ничего худого не приключится. Уберегу,- бодро заверил я и тут же поймал себя на мысли: «То есть как это потом? У тебя что, парень, своих дел нет? И сколько ты собираешься с ними возиться?»
«А сколько надо, столько и буду!» – огрызнулся я, и скрипучий голос здравого смысла умолк.
Следующий день тоже прошел впустую, но вновь не по моей вине. На сей раз слег юный Висковатый. К вечеру у мальчишки поднялась температура, и всю ночь под командой Беляны дворовые холопки суетливо бегали туда-сюда.
Спешно найденные бабки-лекарки лишь охали, толком ничего не говоря. Лишь ближе к полудню их консилиум пришел к единодушному выводу, что мальца сглазили, если только не напустили на него порчу. Диагноз вызвал новые стоны, ахи и вздохи, но бабки заверили, что, хотя случай и сложный, они все-таки берутся подсобить, тем более кое-что ими уже сделано и жар у дитяти они малость сбили. Условие только одно – никаких посторонних рядом с ребятенком быть не должно, иначе они не могут ручаться за благополучный исход.
После этого все дружно покосились на меня, хотя слегка сбитая температура – исключительно моя заслуга. Моя и таблетки аспирина, которую я умудрился растворить в стакане с водой и кое-как напоить Ивашку.
– А святой воды из Благовещенского собора можно? – робко уточнил я.
Одна из лекарок, старая карга по прозвищу Ждана, авторитетно заявила, что поить лучше всего той водой, в которой мыл ноги известный на Москве юродивый Трифон Косой. Я решил, что ослышался. Вторая тут же заспорила с ней, уверяя, что Мефодий Плакальщик гораздо святее, а потому и вода, в которой он мыл ноги, пользительнее.
Я онемел от ужаса. Если некий гражданин Трифон был мне неизвестен, то Мефодия Плакальщика я пару раз видел, когда случайно проезжал мимо храма Покрова, и запомнил его имя исключительно из-за отвратного впечатления, которое он на меня произвел. Чем он болен, я не знаю, но убежден, что болезней в нем, как блох на шелудивой собаке.
Вечно слезящиеся глаза – раз. Я не окулист, поставить диагноз не могу, но понять, что они у него больные – специалистом быть не надо. Вонь от него шла несусветная. Это два. Он то ли ходил под себя, то ли гнил заживо. Я больше склонялся ко второму, поскольку видел его ноги. Глядя на них, тоже не надо быть эскулапом, чтобы сделать вывод – мужик серьезно болен. Чем именно – пес его знает. Может, у него незаживающая язва, может, стригущий лишай, или какой-нибудь ящур, или сап. Какая разница. Главное, что эти великие лекарки собираются омывать кровоточащие безобразные струпья и гнойники, а потом нести воду сюда, да еще поить ею мальчишку. Нет, в иное время и в ином месте я бы только посмеялся над дремучим невежеством, но обсуждалось-то все на полном серьезе.
К тому времени как я обрел дар речи, спор уже закончился, и они единодушно решили обойтись без ругани, а отнести ушат с водой вначале одному, затем другому, а уж потом напоить ею мальчика.
– И будет ему двойная святость,- благостно заключила тощая Ждана.
«А также дизентерия, понос и еще десяток болезней посерьезней»,- мрачно добавил я про себя, а вслух категорически заявил, что моя вода не просто освящена в Благовещенском соборе, но и намолена пред иконой Семи спящих отроков (понятия не имею, есть ли она вообще в храме), из коих один, в честь которого я и назван Константином, оказывает мне особое покровительство.
– Ефесских? – придирчиво уточнила одна из бабок, что ратовала за Мефодия.
Чуть поколебавшись – пес их знает, а может, каких-нибудь сирийских или египетских,- я все-таки кивнул головой.
Вообще-то лучше всего было бы попросту разогнать выживших из ума мымр, но, судя по тому, с каким благоговейным вниманием выслушивала их несусветный бред поглупевшая буквально на глазах Агафья Фоминишна, я понял, что нахрапом тут не взять. Выйдет только хуже, причем намного. Стоит обозвать их шарлатанками, как со двора выгонят меня самого, заявив, что Иван Михайлович повелел слушаться меня только в делах, а лечение больного – вопрос особый и в мою компетенцию никаким боком не влезает.
Получится, что я не только не воспрепятствую творящемуся маразму, но и сам лишусь возможности напоить Ванятку тем же аспирином, который у меня еще имелся. Нет уж, тут надо брать только хитростью, а чтобы ее не смогли отвергнуть, густо замесить ее на святости. Тогда да, в сторону не отметешь, кощунство.
Бабки это тоже хорошо понимали, а потому мое предложение с ходу не отмели и даже не решились вступать со мной в дебаты, устроив вместо этого очередное совещание. Я не препятствовал, хотя старался прислушиваться, чтобы заполучить лишнее время для обдумывания своих контрдоводов на их возражения. Попутно вспомнилось, что у меня есть еще один тезка – какой-то византийский император Константин. Будучи при жизни большой сволочью и сыноубийцей, он после смерти был назначен церковью равноапостольным за то, что разрешил христианам свободно молиться. Получалось, что он на порядок круче обычных святых. Значит, можно присобачить к семи отрокам заодно и его. Ну вроде как подкрепление. Отроки – пехота, а император будет у нас танком.Тяжелым КВ-2.
Если уж и он не протаранит их оборону, то придется карабкаться выше, к самому любимому на Руси святому – Николаю-угоднику. Хотя он и не мой тезка, зато его все почитают. К тому же имелись в запасе и покровители самого Вани. Один только Иоанн Предтеча с Иоанном Богословом, который апостол, чего стоили. Это уже не танки – тут попахивает авианосцами. А уж наврать что-нибудь, да еще привести подходящие примеры излечения с их помощью, мы мигом. Нам оно раз плюнуть. И вообще с такой нехилой ратью воевать и воевать, хотя Трифон Косой и Мефодий Плакальщик тоже немалая сила.
Бабки, пошушукавшись между собой, почуяли, что я буду сражаться до победного конца, и нехотя предложили мне компромисс – я стану поить своей святой водой, а они своей. Кашу маслом не испортишь – пусть мой Константин-отрок действует рука об руку, точнее об ногу, с Трифоном Косым и Мефодием Плакальщиком.
У меня возникли сомнения. Навряд ли жалкая таблетка аспирина сможет управиться с тем обилием микробов, которых они вместе с водой вольют в больного мальчишку. Нет уж. Вслух я озвучил другую, доступную для них причину отказа, заявив, что Ивашка мою воду уже пил, и если теперь добавить к одной святости другую, то получится намного хуже – вторая обидится, почему ее не позвали сразу, и помогать не будет, а первая от такого недоверия тоже отвернется от больного. Получилась ахинея, но проглотили они ее легко – сами такие, и после второго импровизационного совещания мой довод был признан весомым. То есть никакого омовения и питья. Ура!
Но это была моя единственная победа. В остальном же шарлатанки – а иначе я их назвать не могу, язык не поворачивается – взяли безоговорочный верх, а я поплелся в свою светелку разводить в воде очередную таблетку аспирина, успокаивая себя мыслью о том, что при нервной горячке главное – сбить высокую температуру, а все остальное второстепенно, так что навредить мальчишке они навряд ли смогут, а свечи и молитвы пусть будут, раз уж им так хочется. Пользы с них, конечно, как с козла молока, но и вреда однако ж тоже никакого. Хай читают хоть всю ночь.
К тому же, насколько я знаю, под телевизор и монотонный голос диктора намного быстрее засыпается и гораздо крепче спится, вот и пускай выступают в роли ящика с голубым экраном. Крепкий сон мальцу нужнее всего, а уж проветрить помещение от их дымовой завесы я всегда успею.
Таблетки кончились именно в тот день, когда Ваня пошел на поправку, и я вздохнул с облегчением. Слабый – не страшно. Ему пешком не идти. Конечно, в таком состоянии лучше бы с недельку поваляться дома в теплой постельке, но времена и обстоятельства не выбирают. Либо ты к ним приспосабливаешься, либо… Продолжать не стану – очень уж мрачно.
Начал я беседу с Агафьей Фоминишной с выяснения, где находится ее родительский дом. Оказалось, где-то под Костромой. Также попутно узнал, что батюшка ее тоже князь, родословную возводит аж к Оболенским, хотя будет из захудалых, младшей ветви. После этого можно было принимать решение. Какое? Конечно же отъезд, и чем быстрее, тем лучше. Тут-то все и началось.
– Так ведь двор враз в запустенье придет,- изумилась она.- Опять же из холопов половина разбежится, и что я сыну оставлю?
– Себя! – рявкнул я, досадуя на беспросветную глупость.
– Себя…- насмешливо протянула она.- Больно мало. Его чрез десять годков женить придется, так какая дура замуж пойдет, ежели у него ни кола ни двора? А сама я кем там буду, у родителев-то? Чай, у меня братья все женатые. Тут я сама себе хозяйка, а там шалишь – там ключи у невесток в руках.
– Женитьба – это хорошо,- кивнул я,- Только до нее еще дожить надо. И ему, и тебе, и ей.- Я ткнул пальцем в Беляну.- И мне,- помедлив, добавил я, решив, что ни к чему отделяться от коллектива.
– Уж как-нибудь доживем,- уверенно заявила она.- Мучица в ларях сыщется, опять же и прочих запасов в амбаре да в повалушах на год хватит. А кончится – серебрецо имеется, так мы ишшо прикупим. Ты сказывай, что делать-то надобно?
– Бежать! – рявкнул я еще громче.
Но бесполезно. Достучаться до разума Агафьи Фоминишны, надежно укрытого толстым слоем упрямства, у меня никак не получалось. Не хотелось, но пришлось напомнить о судьбе жены Третьяка.
– Ты этого хочешь? – откровенно спросил я.- Их счастье, что они детей не имели.
– Да разве это счастье – без детей-то? – простодушно спросила она.
– Я к тому, что царь и детей бы не пощадил, если бы они у них были,- терпеливо пояснил я.
– Господь с тобой! – Она перекрестилась и после некоторых колебаний осенила двумя перстами и меня,- Всевышний нас не оставит. Да и слаб покамест Ванятка. Тока отошел от болести – куды ему бежати? А ежели сызнова в дороге что приключится?
– А ты слыхала, что в народе говорят? Надейся на бога, а сам не плошай, бог-то бог, да и сам не будь плох, – начал я цитировать подходящее, но она по-прежнему не хотела и слышать об отъезде.
– А Константин-то Юрьевич, пожалуй, что и дело говорит,- вступила в бой помалкивавшая до поры до времени Беляна, а я про себя отметил, что мои акции стремительно повышаются день ото дня.
После нажима старой мамки, чье мнение было для Агафьи Фоминишны неоспоримым авторитетом, потенциальная вдова стала колебаться, но затем вспомнила про парализованную старушку-мать Ивана Михайловича и вновь заявила решительное «Нет!», после чего уставилась на меня большими серыми глазами и как ни в чем не бывало простодушно спросила:
– Ты скажи, чего делать-то надобно?
Здрасте пожалуйста. Я же говорю – бежать, а она…
Ну как галчонок в мультфильме про дядю Федора. А я, получается, почтальон Печкин. Газет не принес, зато предлагаю спасение для вашего мальчика. Мне же в ответ: «Не пойдет» и тут же «Что делать надо?». И как втолковать этому упрямому «галчонку», что промедление смерти подобно, я понятия не имел.
А потом уговоры потеряли всякий смысл. Царя наконец осенило, что кому-нибудь из наиболее здравомыслящих – «галчата» не в счет – придет в голову сбежать от заслуженной кары, и он повелел выставить на воротах опальных стражу из числа стрельцов.
Хорошо, что я к этому времени предусмотрительно отправил Андрюху Апостола снова в Замоскворечье, к пирожнице Глафире, чему он, кстати, был весьма рад, да и я тоже – хоть о нем заботиться не надо. Впрочем, сам я по-прежнему мог покинуть опасное место в любой момент – стража беспечно стояла только у ворот, совершенно игнорируя боковую «холопскую» калиточку, ведущую к соседям, а также тыл усадьбы со стороны сада, огороженный хилым плетнем, который упирался в здоровенную стену Кремля.
Почти упирался, но не совсем – имелся проход, причем не такой уж узкий – метров десять, по которому можно было преспокойно добраться и до Богоявленскойбашни с воротами, ведущими к каменному мосту через Неглинную, а если катить в другую сторону, то, минуя северный угол Кремля с глухой Собакиной башней, запросто добраться до Никольских ворот. Выехать по нему между подворьем и крепостной стеной навряд ли получится – засекут сразу, а вот прошмыгнуть пешком, да в темное время суток – свободно.
Потом-то до меня дошло, почему допустили эдакое разгильдяйство. Никому даже в голову не могло прийти, что боярыни, не говоря уж о княгинях, схватив детей в охапку, могут рвануть на своих двоих куда глаза глядят. Им, кстати, действительно не приходило. Раз нельзя выехать на возке, да чтоб сзади следовала вереница телег с нажитым добром – значит, будем сидеть на сундуках и не рыпаться.
Когда я впервые заикнулся о такой «экзотической» форме побега, то меня не поддержала даже Беляна. Уперев руки в боки, она сурово заявила, что, может, в неких басурманских землях такой позор для баб не в диковинку, коль они там в своих лесах голыми до пупа пляшут (не иначе как Ивашка пересказал ей про обычаи папуасов), а тут, на честной Руси, иные обычаи.
– Если они кое-кому не по ндраву, то пусть себе сигают через плетень с голым задом, а нам о такой срамоте и думать зазорно,- заключила она.
Пониженный в звании от «доброго молодца» до «кое-кого», я сделал робкую попытку пояснить – мол, проход беру на себя, завалить кусок шатающегося плетня нечего делать, и прыгать ни через что не придется,- но меня не хотели даже слушать.
– Мальчишку хоть пожалейте,- тщетно взывал я, но мне поясняли, что как раз они-то его и жалеют, а потому никуда со мной не отпустят, да еще в таком состоянии.
Спустя всего три дня я предложил им еще один и вполне добропорядочный вариант. Путем нехитрых экспериментов мною была установлена и на практике проверена возможность почти легального выхода через главные ворота, точнее, через калиточку возле них. Для этого нужно было разговориться со стрельцами, стоящими на страже,- пара пустяков. После чего, сочувствуя их нелегкой службе, неторопливо начать посасывать медок. Попросят – не давать. Категорически. Иначе заподозрят неладное. Затем заявить, что и рад бы поделиться, но тут самому мало, только губы намочить. Вон, на донышке бултыхается-и демонстративно потрясти фляжку. Ну а потом милостиво дать им отхлебнуть. Все. Начало положено. Дальше неотвратимый для русского человека процесс, когда глоток переходит в выпивку, та перерастает в пьянку, а последняя почему-то оборачивается безобразной попойкой до беспамятства. На худой конец, и для особо стойких есть сонные травки и даже фабричное снотворное, которое у меня еще оставалось из захваченного в путь-дорожку,- целых пять таблеток люминала. На слона – не знаю, но на бригаду стрельцов хватит наверняка.
Караул сменялся поутру и дежурил до вечера. Чтобы смыться из Кремля, достаточно пройти пять минут пешком до ближайших Никольских ворот, а это уже веселый Китай-город, это шумный Пожар, где ищи-свищи. Для надежности можно одолеть еще пару километров и вообще выйти за пределы городских стен, добравшись до Замоскворечья. Ну а потом на заранее приготовленных конях вперед и с песней. Прости-прощай, царь-батюшка, и поминай как звали.
Вначале я добросовестно проверил все на себе. Сработало как часы. Заглянув на подворье к Ицхаку, я переговорил с ним об очередном займе на тех же условиях, что и раньше, после чего мухой метнулся к дому пирожницы, отдал соответствующие распоряжения Апостолу и рванул обратно. Можно было и не спешить, но я решил подстраховаться, появившись в тереме бывшего царского печатника Висковатого задолго до вечерней смены стрельцов.
Однако на компромиссный вариант согласия мне тоже не дали. Промучившись еще пару дней, я предложил иной – тут им делать вообще ничего не надо, поскольку они остаются в тереме, а я забираю с собой только мальчишку, но последовал очередной отказ, и в такой категорической форме, что стало ясно – повторять предложение означает нарваться на грубость.
Тогда я решил сделать все втайне, но столкнулся с новой проблемой. Мальчишка упрямо отказывался от побега. Дело было не в страхе, скорее – в романтизме. Ну как же он в столь трудный час покинет мать и бабушку, бросив их на произвол судьбы. То, что он ничем не сможет им помочь, а если кинется их защищать, то с него хватит одного удара стрелецкой сабли, до него не доходило. Нет и все тут.
Ну и как прикажете поступать со всеми этими упрямцами? Бежать? Наверное, с моей стороны это был бы самый разумный вариант – встать в позу Понтия Пилата, умыть руки и удалиться с высоко поднятой головой. Этого требовала создавшаяся ситуация, на это толкало непреодолимое упрямство семьи Висковатого, на этом настаивал здравый смысл, даже моя любовь, далекая псковитянка или новгородка, и та звала отказаться…
Звала, но в то же время и смотрела на меня с верой и надеждой, как на рыцаря без страха и упрека. А я чувствовал, что если сбегу, то мой рыцарский плащ будет безнадежно запачкан кровью тех, кого я не защитил, не уберег, не спас. И, сколько потом ни оправдывайся, пятнышко останется. Пусть оно маленькое, но я-то всегда буду о нем помнить, и потому вместо ухода я продолжал ломать голову, чтобы придумать очередной план.
До казни оставалась всего неделя, когда я, усадив мальчишку в своей светелке, предложил ему новую игру, предупредив, что цена проигрышу – его собственная смерть.
– А если я выиграю? – спросил Ваня.
– Твоя жизнь.
– Страшно,- поежился он.
– А не будешь играть – тебя все равно убьют,- заметил я.- Но ты не бойся. Я буду рядом. Все время рядом.
– А… они? – кивнул он в сторону женской половины терема.
Врать не хотелось, и потому я ответил уклончиво:
– Мне будет легче им помочь, если я буду знать, что ты в безопасности.
– Тогда я согласен,- очень серьезно ответил он.
И мы приступили к «игре».
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 17

ЮРОДИВЫЙ ПО ПРОЗВИЩУ ВЕЩУН

Телега со связанным Иваном Михайловичем катила медленно, так что грязный юродивый мог спокойно идти рядышком. Его не отгоняли. Любят на Руси блаженных. Любят и почитают. А еще и боятся. Мало ли. Возьмет и посулит что-нибудь худое. Или предскажет какую-нибудь гадость. А если уж у этого, как там его, Мавродия и прозвище соответствующее – Вещун, то тут и вовсе надо держать ухо востро.
К тому же одно его предсказание уже сбылось. Не далее как позавчера он приходил к Пыточному двору, гремя цепями-веригами, которые так натерли несчастному тело, что кое-где из-под них виднелась запекшаяся кровь. Приходил и во всеуслышание пророчествовал о том, какая лютая смерть ждет всех этих злых ворогов царя-батюшки, и случится это не позднее чем через день. И вот пожалуйста.
Так что стрельцы, охранявшие телеги с осужденными, пропустили юродивого беспрепятственно. Пущай блаженный кричит-надрывается. Про лютые пытки перед казнью, может, он и перебрал – кого тут пытать-то, когда народишко и без того еле стоит на ногах, а кое-кто и вовсе не может идти, но ведь их и впрямь везут на казнь. Все сбывалось в точности. Опять же хулу на государя он не возносит, да и в остальном говорит не сам – бог его устами открывает тайны простому люду.
Мимо телег проехал на гнедом мерине какой-то злобного вида сумрачный мужик. Было заметно, что это не боярин и даже не окольничий – нарядная одежда сидела на нем мешковато, словно он только что сорвал ее с кого-то и торопливо напялил на себя.
Борода у мужика была густой, черной, с еле заметной проседью, но выглядела так же неряшливо-небрежно, как и одежда. Плотно надвинутый бараний треух смешно оттопыривал его уши, а спереди сурово нависал над самыми бровями и глубоко посаженными злобными глазками.
– Хто это? – спросил он у стрелецкого десятника, указывая плетью на юродивого.
– Блаженный,- лениво зевнув, ответил тот,- Мавродий Вещун. Он уж тут позавчера был. Предрек всем казнь лютую и день нынешний назвал. А ныне вон опять покаяться их зовет. Мол, чтобы пред смертью души свои очистили. Повелишь отогнать? – полюбопытствовал он.
– Зачем? Пускай. Покаяться – это хорошо,- удовлетворенно кивнул мужик,- Может, хоть божьего человека послушают, коль царского слугу не желают. Вели, чтоб не мешали.- И пришпорил коня, торопясь поглядеть, что там в начале колонны.
– Оно и правильно,- кивнул десятник, негромко добавив вслед: – Вишь ты, хошь и зверь-кровопивец, а все ж таки вспоминает порой, что хрещеный,- И, повернувшись к телеге, властно окликнул молодого и ретивого от избытка сил стрельца, уже ухватившего юродивого за плечо: – Слышь, Калина, не замай божьего человека. Сам Григорий Лукьянович дозволил. Пущай к покаянию зовет. Авось докличется до души заблудшей.
– Покайся, покайся, несчастный, и царь тебя помилует! – с новой силой завопил юродивый, очевидно вдохновившись такой поддержкой со стороны властей.
Висковатый, к кому были обращены эти слова, в ответ усмехнулся и, свесившись с телеги, устало заметил:
– Не в чем мне каяться, юрод. Нет моей вины в тех деяниях, кои мне в упрек ставят. Не звал я ворогов на Русь'.
– Гордыня, гордыня это в тебе говорит. Не слушайся ее, боярин. Вспомни, что рек тебе фрязин, православную веру приявший,- подвывал юродивый.
Глаза Висковатого удивленно блеснули. Конечно же он помнил разговоры с синьором Константино, помнил и как тот предупреждал его, можно сказать, предрекал, что будет, если царский печатник поступит по-своему, вопреки здравому смыслу… Но откуда этот юрод знает… Погоди-погоди. Показалось ему или и впрямь?..
Он прищурился, пристально вглядываясь в лицо – знакомое и в то же время незнакомое.
– Откуда?! – только и выдохнул он.
– Богу все известно! – зычно выкрикнул юродивый, поднял руку с двумя вознесенными перстами, победоносно потряс ею и торжествующе оглядел стрельцов,- Все! – громогласно повторил он.- Бог зрит, что ты не полностью погряз во грехе, и сызнова шлет тебе слово свое: покайся и очистишься.
Вторая рука Мавродия меж тем скользнула к губам, словно желая вытереть их, но вместо этого на одно-единственное мгновение воровато приложила к ним палец. При этом блаженный хитро подмигнул узнику.
– Поведай о грехах своих, очисть душу пред Страшным судом! – с новой силой заорал юродивый и радостно возопил: – Услышала мой глас душенька его, услышала! И впрямь покаяться решила! – И тут же последовала решительная команда стрельцу, шедшему в двух шагах сзади: – Ну-ка, отойди, добрый человек. Али не ведаешь о таинстве исповеди?
Стрелец заколебался, не зная, как поступить, но тут юродивого вновь поддержал десятник:
– Отыди, отыди, Калина. Исповедь – дело святое. Опять же и Григорий Лукьянович дозволил, так что неча тут прыть попусту выказывать.
– Допрежь того, яко откроешь мне душу свою, дай длань на главу тебе положу да очистную молитву зачту.- Во как я загнул.
Нуда, я. Прошу любить и жаловать – новоиспеченный юродивый Мавродий по прозвищу Вещун. Третий день пребываю в этом имени и этих лохмотьях. Входя в образ, ночевал я тоже, как подобает настоящим блаженным, на паперти небольшой деревянной церквушки Святой Татьяны, располагавшейся на Великой улице в Китай-городе. Правда, рано поутру был изгнан с нее нищей братией – завсегдатаями этого места. Изгнан, но не разоблачен, после чего, сделав вывод, что маскарадный костюм выглядит вполне прилично и роль мне удается, рванул к Тимофеевской башне Кремля, куда должны были привезти из Александровой слободы обвиняемых в измене новгородцев и уличенных в сговоре с ними москвичей. Повидаться с Висковатым, правда, не получилось, зато я изрядно поработал на свою рекламу, оправдывая прозвище.
Между прочим, я предсказал не только день казни, но и еще кое-чего. Вначале мне удалось незаметно подкинуть копейку-новгородку в сапог стрельца. Спустя полчаса я невинным тоном попросил у него Христа ради на пропитание. Когда тот развел руками, я сокрушенно попрекнул его в том, что он зажал серебрецо, запрятав его за голенище, да только со мной у него это не пройдет, ибо мне дано «зрить человеков наскрозь». После того как стрелец, разувшись, действительно нашел в сапоге монетку, мною заинтересовались остальные, и можно было начинать пророчествовать.
Напустить туману в слова, чтобы они трактовались двояко,- пара пустяков. Для этого надо произнести, образно говоря, известную фразу «казнить нельзя помиловать», но без запятых, а уж тот, к кому она относится, пусть сам думает, где поставить знак препинания. Думаю, пример понятен.
Гораздо неприятнее было торчать на солнцепеке в драном рубище да еще пытаться не обращать внимания на рой мух, которые так и вились вокруг меня, почуяв запах свежей крови, которой я старательно промазал обнаженную грудь в тех местах, где ее перекрещивали цепи. Все та же кровь, раздобытая на скотном ряду и смешанная пополам с грязью, надежно закрывала мои руки и босые ноги. Пригодились и изрядно отросшие волосы, которые я низко-низко опустил на самые глаза, надежно зафиксировав каким-то убоищем, по недоразумению именуемым головным убором. Медный здоровенный крест, свисающий с тощей шеи, венчал мое живописное убранство.
– Во имя Отца и Сына и Святага Духа,- громко начал я свою «очистительную молитву», постепенно понижая голос и переходя на невнятное бормотание.
А как иначе, если я в этих молитвах ни в зуб ногой, тем более что здесь они произносились только на церковнославянском, а это, доложу я вам, такая штука, которая существенно отличается от современного языка (только и общего, что упоминание Христа, если оно там присутствует, да еще финальное «аминь»), ну в точности как старый побитый «запорожец» от новенького «мерседеса». У них ведь тоже общее лишь одно – гордое название «иномарка». Вот и получается, что без бормотания никак. Заодно между невнятных «шурум-бурум» можно незаметно сунуть и информацию – тоже не услышат.
– Как видишь, и впрямь сбылись все мои пророчества,- с горечью заметил я.
– А как же иначе? Ведь ты Вещун, как я только что слыхал.- И по краешку губ Висковатого неприметным облачком скользнула улыбка.
– А ныне мне веришь ли? – торопливо осведомился я.
– Верю. Ты и впрямь словно вещун. Иной раз мнилось, может, мне тебя господь прислал, чтоб упредить. Яко ангела-хранителя во плоти. Токмо мы – люди грешные, все сами норовим опробовать. Авось и пронесет.
– Тогда вот тебе мое последнее пророчество: покайся,- твердо сказал я,- Покайся – и он тебя простит.
Висковатый растерянно отмахнулся, не поверив своим ушам.
– Бывает, что и пророки ошибаются,- медленно произнес он.
– Бывает,- кивнул я,- Но тут ошибки нет. Нужен ты царю. Очень нужен. Сам посуди, тебя даже не били.
– По лику моему судишь,- усмехнулся он и предложил: – А ты бы на спину поглядел. Места живого не оставили.
– Были бы кости, а мясо нарастет,- возразил я.- Кости же у тебя целы. Думаешь, Малюта вежество свое проявил? Царь повелел. Потому и лик цел, чтоб ты чрез седмицу мог сызнова с иноземными послами говорить, если прощенье получишь.
– За что прощенье-то? За то, что не свершал? – горько осведомился дьяк и терпеливо пояснил, как ребенку: – Пойми, синьор… то есть юрод,- поправился он.- Ежели я покаюсь, то тем всю свою честную службу перечеркну, как и не было ее вовсе. И тогда я уже не я буду, а яко тряпка поганая, навроде твоего рубища. Мне после того одна дорога – в монастырь, ежели я не хочу, чтоб царь об меня сапоги свои вытирал. К тому ж мнится мне, что на сей раз ты промашку дал в своих пророчествах. Все одно – казни предаст. Насладится тем, что сумел-таки в грязь втоптать, а потом…- И непреклонно заметил: – Нет уж. Да и ни к чему оно,- добавил он с какой-то обреченностью.- Устал я чтой-то. Были хлеба, да полегли, были и скирды, да перетрясли, было и масло, да все изгасло, была и кляча, да изъездилась.
Я не успел возразить – он слишком быстро переменил тему, начав расспрашивать о семье. Узнав, что, несмотря на все мои усилия, его жена с матерью по-прежнему пребывают на подворье и там же находится его сын, поморщился, прокомментировав:
– Худая весть. Убьют их теперь. Потерзают всласть, а потом живота лишат.
Я промолчал, не зная, что сказать. Наконец выдавил, что кое-что придумал, только не знаю, получится ли.
– Получится,- кивнул в ответ Висковатый,- Верю, что получится. Как же иначе,- он натужно улыбнулся,- ты ж ангел. А у меня к тебе одна просьбишка: не уходи допрежь того, как меня казнят. До конца все досмотри. Все полегче, коль знать буду, что стоит сейчас рядышком душа христианская, коя ведает, что неповинен я. Тогда не сломлюсь. А потом, придет время, сыну все обскажешь, как было. Пусть ведает, что батюшка его и в час своей кончины душу не согнул и смерть приял гордо, пред мучителями не склоняясь, а… ежели инако узришь – о том не сказывай. Пусть он о моем позоре не ведает.
Ох как не хотелось мне обещать ему это. Понимал, что нельзя отказать человеку в его последней просьбе, но уж больно тяжкий крест она на меня налагала. Я и живодера-то, который, скажем, кошку или собаку мучает, готов до полусмерти отлупить, а тут придется смотреть на людские муки. Смотреть и молчать.
Нет, я и сам за смертную казнь, если она заслужена. Отменить ее в нашей стране мог только блаженный идиот, которому главное – прославиться среди гуманной мировой общественности и плевать на мнение большинства собственного народа. Но мучить – это перебор.
К тому же вина нынешних узников, кое-как бредущих по дороге к месту казни,- выдуманная. Таким признаниям в измене, когда тело извивается от нестерпимой боли, а глаза от нее же вылезают из орбит, и ты готов на все, чтоб получить хоть одно мгновение передышки, да и сама смерть видится избавлением от мук, то есть ожидается не просто с радостью, но и с нетерпением,- грош цена.
Я не хотел соглашаться. Но я не мог и отказать. После недолгого колебания я кивнул, нехотя выдавив хриплое:
– Буду. И расскажу.- Добавив с угрозой в голосе: – Все расскажу. Пусть знает.- И просительно: – А может, покаешься?
Тот упрямо мотнул головой:
– Не бывать шишке на рябинке, не расти яблочку на елке, а на вербе груше. Как ни гнись, а поясницы не поцелуешь. Мало ль чего хочется, да не все можется, потому и…
Он не договорил. Чья-то тень упала на лицо Висковатого, а мое плечо сжала тяжелая властная рука:
– Все, юрод. Кончилось твое время. Теперича царское наступает, так что иди отсель да помолись лучше за православные души.
Я огляделся. И впрямь дотопали. Оставалось перекрестить на прощание Ивана Михайловича, после чего, шагнув в сторону от телеги, я истошно завопил:
– Грядет молонья, ох грядет! Берегися, люд христианский!
И осекся, растерянно глядя на пустынную площадь, открывшуюся перед моими глазами. Народу почти никого. Еще бы. Такой жути здесь отродясь не бывало. В центре – большая загородка, внутри которой вбито несколько десятков кольев. К ним вместо поперечных перекладин привязаны какие-то бревна. Возле одного из крестов полыхает здоровенный костер, на котором в огромном пивном котле что-то кипит. Голгофа какая-то.
Ага, вон и государь. Ишь ты, прямо тебе воин – на коне, да в полном вооружении. Во всяком случае, шлем и копье я разглядел даже отсюда, издали. А кто там сзади, весь из себя и с кривой ухмылкой? Точно, наследничек. Иоанн Иоаннович. Собственной персоной. Совсем еще юный, всего шестнадцать лет, но благодаря папочкиному воспитанию уже вырос в большую сволочь. Следом, как водится, здоровенная свита. А это еще зачем? К чему тут стрельцы-то, да еще в таком количестве – никак не меньше тысячи? Лишь когда они окружили всю площадь полукругом, я понял – оцепление, чтоб при виде творящихся ужасов толпа не разбежалась. Да и нет тут никакой толпы – от силы полсотни наиболее смелых.
Дальше рассказывать тяжело – больно вспоминать. Лучше всего было бы забыть раз и навсегда, но я обещал Висковатому рассказать все сыну, да даже если бы не обещал, такое не забудешь.
Спустя время мне как-то раз даже приснилось это зрелище, да так явственно и четко, словно я опять очутился там. Только на сей раз я находился не в толпе, которую кое-как согнали на площадь с близлежащих улиц, а у столба, привязанный за руки и за ноги к доскам, изображающим косой Андреевский крест. Я был не на месте Висковатого – я был им.
Иначе как объяснить совершенно чужие воспоминания, где далекое босоногое детство причудливо перемежалось с моим посольством в Данию, а сладкие ночи с юной Агафьей горем от смерти первенца Михалки.
Оставалось лишь какое-то странное чувство, что во мне, бывшем государевом печатнике и царском любимце, всего месяц назад вершившем державные дела, сидит какой-то сторонний наблюдатель. Но оно было слабым и не имело особого значения. Куда важнее то, что сейчас происходило на площади.
Хотя временами это казалось невероятным – неужто он ив самом деле решился на такое?! – но оно и впрямь происходило. Мне, именно мне, гнусаво вычитывал несуществующие вины земский дьяк Поместного приказа Андрей Щелкалов. Они казались мне настолько глупыми, что я даже не обращал на дьяка внимания, пристально глядя в это время на сбитый неподалеку помост, на котором в тяжелом резном кресле с золоченым двуглавым орлом сверху восседал главный палач.
Тяжелые водянистые глаза его недовольно смотрели на меня. Недовольно, потому что я имел смелость не просто ему перечить, но и наотрез отказывался смириться, и сейчас у него оставался последний шанс сломить непокорного. Чем? А наглядно показать, что предстоящие муки еще можно отменить.
Именно потому чуть ли не две трети осужденных были милостиво прощены, несмотря на их мнимую виновность, в которой они сознались. Да, преимущественно это была мелочь: какие-то подьячие, пара монахов из числа служек архиепископа Пимена, несколько новгородских торговцев. Но были и те, кого изначально назвали душой великой измены.
Не веря своим ушам, продолжал стоять на месте прощеный царем чуть ли не один из самых главных «заговорщиков» – седой как лунь боярин Семен Яковля. Только окровавленная борода старика тоненько подрагивала на ветру. Он стоял до тех пор, пока опомнившиеся родичи не выскочили и на руках, почти волоком, не потащили его с площади, то и дело переходя с шага на бег – вдруг государь опомнится и вернет боярина обратно.
Дьяк вдруг стеганул меня плетью по голове.
– Признаешь первую свою вину? – не столько спрашивал, сколько подсказывал он ответ.
Я повернул голову. Щелкалов глядел на меня с тоскливой мольбой во взоре. А еще в его взгляде чувствовался панический страх. Странно. Когда я был там, на высоте, когда тот, что сидит в кресле на помосте, во всеуслышание высокопарно заявлял, что любит меня, как спасение души, этот внук конского барышника питал ко мне жгучую ненависть, а сейчас она куда-то бесследно ушла, пропала, растворилась во всепоглощающем, животном страхе.
Передо мной?
Да нет. Скорее боится, что царь все-таки смилостивится, меня отвяжут и отпустят с креста, после чего я непременно начну мстить, не забыв и не простив своему давнишнему сопернику этого удара. Напрасно. Я уже простил. Твое, дьяк, от тебя не уйдет, как ни тщись, хотя ты и хитер, да и умишком тоже не обделен, вот только повинен в этом буду вовсе не я, а тот, от которого ты вовсе не ожидаешь. Ну хоть, к примеру, стоящий близ царя молодой черноглазый красавчик в одеже рынды. А почему бы и нет? Судьба любит такие неожиданности.
Итак, решено. Нарекаю его руцею всемогущей судьбы и предрекаю, что он станет оместником за мое доброе имя. Как его там, бишь, кличут? Кажись, из рода Годуновых, или я ошибаюсь? Вроде нет. А вот имечко запамятовал напрочь. Ну ничего. Пусть будет безымянным, так даже страшне.
Мне почему-то становится смешно. А еще… страшно. По телу вдруг пробегает холодок от неожиданного ощущения того, что кто-то – огромный и невидимый – услышал меня. Услышал, одобрительно кивнул и молча занес на свои скрижали.
«Лучше бы вон того, что на помосте,- попросил я,- Он виноватее. Он не меня одного – Русь неповинную губит».
И тут же пришло: «А ему ответ наособицу держать, и не в этой жизни – слишком мелко для его тяжких грехов».
«Жаль,- вздохнул я,- Хотелось бы одновременно – и в той и в этой. Для примера прочим. Чтоб убоялись».
И еще одно пояснение донеслось до меня еле слышным шелестом ветерка: «Потому и не будет ему кары в этой жизни. Не хочу, чтоб меня боялись. Не нуждаюсь я в вере из страха».
– Признаешь? – почти просительно повторил Щелкалов, видя, что я продолжаю упрямо молчать.
Я перевел взгляд на помост и ответил не дьяку – тому, что сидел:
– Нет.
Щелкалов беспомощно оглянулся, растерянно потоптался на месте и, спохватившись, принялся читать дальше. На сей раз что-то о кафинском паше, с которым я тайно сносился. Ну тут хоть какая-то доля правды. Искривленная, изуродованная, неестественно выгнутая, но имеется. С пашой я и впрямь имел тайную переписку… по повелению того, кто сидел на помосте.
«Твое измышление? – спросил я его одними глазами.- Уличаешь в том, что я выполнял твой указ? Ой как глупо. А я-то считал тебя поумнее».
От меня до него было не меньше десятка саженей, но он услышал все, что я безмолвно произнес. Нервно облизнув толстые губы, он еще больше нахмурился.
– Признайся, и царь тебя помилует,- торопливой скороговоркой выпалил дьяк.
Где-то совсем недавно я уже это слышал. Ах да, вспомнил. Я оторвал взгляд от сидящего и перевел его в толпу. Он должен быть среди этих зевак. Он обещал. Это моя последняя просьба, и не выполнить ее… Нашел.
Молодец. Сдержал слово, хотя я чувствовал, как нелегко это ему далось. Он вообще славный малый и большая умница. Такой молодой, а сколько успел повидать. Даже завидно.
Сейчас – в шапчонке, напяленной на самые уши, в обносках нищей братии, вымазанный в грязи и с цепями крест-накрест,- фрязин выглядел потешно. Не то что сидя напротив меня в нарядной одеже. Он неотрывно смотрел на меня, а во взгляде чувствовалась боль, а еще… недоумение и вопрос: «Почему? В чем причина того, что ты отказываешься покаяться? В неверии, что царь простит?» Я пытался объяснить, но он не понял. Ну ничего. Какие его годы. Может быть, потом, когда-нибудь, пусть не до конца…
Я вновь перевел взгляд.
– Признаешь?! – взывал дьяк, но я больше не отвлекался на него, продолжая взирать только на восседающего под сенью двуглавого орла. Вот только сам сидящий отнюдь не выглядел этим орлом. Скорее уж жертвой в когтях этого двухголового. Да и то не из самых крупных, что-то вроде трусливой утки, вдобавок не сильно упитанной по причине все той же трусости – много летает, опасаясь всего на свете, вот и не нагуляла жиру.
Он чувствовал мое презрение и от этого злился еще больше. От этого и от того, что я смотрю на него сверху вниз. Глупец решил, будто это потому, что моя голова возвышается над его, что-то шепнул своему псу Малюте, который, подбежав ко мне, проворно ухватился за одну из досок с привязанной рукой и с силой потянул ее вниз. Прибитый к столбу на один гвоздь косой крест, к которому меня привязали, поддался легко, без натуги, и я очутился вверх ногами. Стало немного непривычно, но я быстро освоился, по-прежнему глядя только в одном направлении.
«Орла вырезать легко,- сказал я ему беззвучно.- Но если усадить под ним курицу, то она от такой близости все равно выше не взлетит».
Он услышал. А может – просто почуял, заодно осознав, что как ни крути мой крест, но все равно я буду смотреть на него по-прежнему сверху вниз. И одновременно с этим к нему пришло понимание – дальше затягивать бесполезно. Я не покаюсь и не признаюсь. Убить меня можно, но на это способен любой плюгавый тать с острой саблей или холуй Малюта. Растоптать же меня у него не выйдет. Никогда. Более того. Это я его сейчас топчу. Презрением.
И тогда пришла боль, хотя терпимая. Даже странно. Меня не просто резали – стругали как кусок мороженой свинины, начиная с Малюты, отхватившего мое ухо, а я даже не кусал губы, чтобы не издать крика. Просто терпел и все. Когда хлестали кнутом – было гораздо ощутимее. А потом и эта боль становилась все глуше и глуше, и я вдруг оказался высоко вверху, рассеянно – иного слова не подберешь – глядя на свое окровавленное тело, подле которого суетились нелепые человечки. Ненависти не было. Она осталась там, внизу, в залитом кровью куске мяса, совсем недавно называющем себя человеком. Не было и злости. Вообще все черное слетело с меня, как ореховая скорлупа, оголив ядрышко. Правда, и другого, хорошего, тоже не было – сплошная пустота в груди, которой у меня тоже не имелось.
Я поднимался все выше, бросив лишь один прощальный взгляд – на стоящего фрязина. Понял ли? Но искорка любопытства тут же погасла, а мой полет все продолжался. Выше, выше, выше…
И вдруг… Кубарем вниз… В пробуждение…
Помнится, что когда я проснулся, то первую минуту еще гадал, кто я – то ли Костя Россошанский, то ли Висковатый. Хорошо, что рядом была кадушка с водой, в которую я тут же с любопытством заглянул. Лишь когда из воды на меня глянуло собственное отражение – здрав буди, ошалелый синьор Константино Монтекки,- мне удалось окончательно прийти в себя.
Кстати, зрелище мучений Висковатого оказалось для меня настолько шокирующим, что я продолжал стоять как вкопанный, даже когда зачитывали вины казначея Фуникова, в которых он тоже отказывался признаться.
Видя такое, к нему с увещеваниями полез сам царь. Смысл его назидательной речи сводился к тому, что, мол, даже если Фуников ни в чем не повинен, он все равно угождал Висковатому, а потому заслуживает кары. Браво! Когда сам судья открыто признает, что осужденный им на казнь ни в чем не повинен – это даже не беззаконие. Это тупость. Или беспредел. Впрочем, как ни назови, но с правосудием тут ничего общего. О справедливости вообще умолчу.
Очнувшись, я стал протискиваться сквозь толпу, а в спину меня подталкивал звериный вопль казначея, страдающего от адской боли. Еще бы – любой заорет, если его окатить ушатом кипятка. Даже видавшие виды опричники, которые стояли на краю площади, словно стая собак, оцепившая безмолвную толпу овец-зевак, и те крестились при виде такого зрелища. Но на сей раз живописное одеяние помогло слабо – меня все равно не выпустили, молча пихнув обратно к зевакам, да так сильно, что я, споткнувшись, растянулся на земле. Не иначе как эти проходимцы о Мавродии Вещуне не слыхали. Ох, тяжко жить без рекламы. Все-таки без телевидения слух распространяется не так быстро, как хотелось бы. Надо было что-то предпринять, а я, находясь под впечатлением увиденной казни, продолжал тупо сидеть на земле, взирая на этих скотов.
Потом я размышлял, а не Висковатый ли помог им удержать меня, чтобы я успел услышать обрывок их разговора? Очень может быть, учитывая, что беседа касалась как раз семьи царского печатника. Правда, не только ее одной – всех прочих из числа казнимых тоже, но остальные меня интересовали мало, а вот Агафья Фоминишна и Ваня…
Выдумать так ничего и не получалось. Мои веселая изобретательность и азартная находчивость оказались изрезанными на мелкие кусочки. Как Иван Михайлович. Только его уже не соберешь, а я их – запросто, но требовалось время, которого у меня оставалось все меньше и меньше, особенно с учетом того, что царь поедет к терему Висковатого на коне, а я поплетусь пешком.
Не знаю, как долго я взирал на стрельцов с опричниками, беззвучно шевеля губами. Находчивости не прибавилось, но злости в моем взгляде было хоть отбавляй. Злости и ненависти. И, когда они меня окончательно переполнили, я решительно поднялся на ноги, снял с груди свой здоровенный медный крест – ох и тяжел, как только его подвижники таскают всю жизнь?! – и ринулся вперед, держа его перед собой. Как знамя. Сим победиши и одолемши.
«Вот что крест животворящий делает»,- сказал царь Иоанн Васильевич, когда перед ним распахнулись двери лифта.
Не знаю, чего они больше испугались – креста или… Нет, скорее всего, моей оскаленной рожи, искаженной яростью. Никто не решился связываться с озверевшим юродом – пропустили без звука.
Я успел вовремя. Конечно, пеший – не конный, к тому же не было времени мыться и переодеваться, да оно и ни к чему. Наоборот. Костюмчик юродивого должен был сослужить последнюю службу, только уже не мне, а…
Первым делом я отыскал мальчишку.
– Помнишь про игру? – спросил я без лишних слов.
Он недоуменно посмотрел на меня, но затем, сообразив, кивнул. Ох как хорошо, что он уже видел своего школьного учителя в этом живописном одеянии, иначе, боюсь, я бы не уложился по времени, а так хватило всего двух коротких фраз:
– Переодевайся. Время пришло.
И, не дожидаясь, тут же метнулся наверх, прямиком на женскую половину. Тут придется повозиться. Хорошо, что выгляжу достаточно страшно,- должно помочь. Я летел вверх по лестнице, чем-то напоминая… спецназовца, точнее поговорку про него. Нуту, где говорится, что позади этого бравого парня все должно гореть, а впереди – разбегаться. Точь-в-точь. Разница лишь в том, что позади меня ничего не горело, но зато истошно визжало, в точности как на пожаре. Впереди тоже вопили благим матом, хотя разбегаться дворовые девки от страха забывали.
В опочивальню к Агафье Фоминишне я влетел, как черт,- во всяком случае, наша с ним чумазость и скорость совпали.
– Помер Иван Михайлович. Сам видел, как его казнили! – выпалил я и сплюнул с досады – слабонервная женщина грянулась в обморок.
На мгновение я растерялся, но тут же взял себя в руки. А чего расстраиваться? Так даже лучше. Теперь в любом случае сопротивляться мне она не станет, так что задача по надеванию на нее маскарадного костюма упрощается.
Я подскочил к княгине, провел обеими ладонями, полными печной сажи, захваченной по пути, по ее лицу, старательно размазал, отметив про себя, что иногда женские рыдания бывают кстати – потом хорошо прилипает грязь, отскочил в сторону и придирчиво осмотрел результат. Выглядела Агафья Фоминишна уже неплохо, но только на лицо, а вот фигура могла все равно соблазнить кого-нибудь из неприхотливых.
Тщательно вытерев руки о ее сарафан, я вновь сделал шаг назад. Лучше, но не намного. По закону подлости непременно сыщется не шибко притязательный опричник и попользуется бабенкой. А там, глядя на него, приспустит свои штаны еще один, потом еще, и пошло-поехало. Надо что-то добавить.
Остолбеневшая Беляна еще продолжала таращиться на меня, дико выпучив глаза, когда я выхватил из ее рук миску с жирными щами – опять пыталась накормить безутешную вдову. Что ж, кстати. К тому же варево остыло – видать, с утра уговаривала. И это хорошо, а то от кипятка хозяйка может и очнуться.
Полил я вроде равномерно, но видом оказался недоволен, и запахом тоже. Вкусный уж очень. Лучше, если бы они были вчерашние или вообще прокисшие. Говорят, вонь отрицательно воздействует на мужскую потенцию. Не знаю, никогда не пробовал совокупляться среди мусорных баков, но специалистам верю. Раз говорят – значит, проверено. Вот только где взять прокисшие щи?
И тут же новая идея, даже лучше. Пошарил рукой под кроватью – так и есть. Стоит горшок, стоит родимый. Причем не пустой – то ли с ночи забыли опростать, то ли у вдовы нет сил выходить в туалет, который здесь называется звучно и длинно – облая стончаковая изба, во как. Идти до него и впрямь далековато, даже из женской половины, к которой он поближе. Надо спуститься по лестнице, миновать большие сени, а уж затем через узенькие переходы попадаешь в средневековый санузел. А иначе только со двора, откуда к нему пристроен отдельный вход с особыми сенями, где на стенах густыми пучками-вениками развешана уйма душистых трав – своего рода освежители воздуха.
Вообще-то, пока добежишь, можно и растрясти по дороге, но зато в жилых помещениях совершенно не пахнет. Горшок же – дамское баловство и предназначен для особо трусливых, опасающихся встретить во время ночного путешествия домового или кикимору. У мужиков он стоит исключительно под кроватями хозяина дома, его сына, да еще у гостей, если таковые бывают. У меня он тоже имелся, хотя и пустовал – я предпочитал эту самую облаю стончаковую избу.
Чуточку поколебавшись, я вздохнул и решительно вылил его содержимое на нарядный сарафан Агафьи Фоминишны. Принюхался – самое то. Ай да Костя, ай да сукин сын! Пожалуйте насиловать, гости дорогие, если не стошнит.
Но любоваться некогда. Беглый взгляд из окошка – ой, рядом уже, гады, ста метров не будет. Кубарем вниз, к крыльцу, сопровождаемый истошным воплем пришедшей в себя Беляны. Конечно, пакостный черт исчез, так что можно и поорать. Ну это даже хорошо, а мне остался последний штрих.
Едва выскочил в полумрак сеней, как понял – не зря спешил. Из всей «игры» перепуганный мальчишка вспомнил только про обноски и печную сажу. Ну это не страшно – минуты хватит.
– Глаза на нос,- напомнил я.
Послушался. Умница ты моя… косоглазенькая. Но хвалить не время.
– Голос!
В ответ молчание. Пришлось напомнить.
– Бу-бу-бу-бу…- глухо и монотонно полилось из мальчишеских уст.
Ай, молодца. Вот и славно. Взгляд испуганный донельзя – чует хлопец, что шутки кончились. Утешить бы, но нельзя. Пусть лучше боится – роль достовернее выйдет.
А я бегом в поварскую. Хорошо, что сейчас не пост, так что мясо должно отыскаться. Ага, вот какой-то ушат с кусками. А кровь где? Куды кровь дели, ироды?! Беглый взгляд по сторонам. Не вижу. Ну и ладно, выдавим из мяса. Ну-ка, где тут кусок посочнее? Сойдет. И еще один, для надежности. А теперь бегом в сени к Ване.
Влетаю в полумрак, а перепуганные холопы уже открывают ворота. Успел, хоть и впритык. Быстренько выжал мясной сок на ноги. Остальное выкинуть бы, чтоб не заподозрили, да некуда. Если натолкнутся – выйдет еще хуже. Тогда куда? Пришлось совать себе под задницу.
Теперь все. Уф-у! Хорошо сидим. На самом-то деле не очень – подмокает мое седалище от сочного мяса, но тут ничего не поделаешь, надо терпеть. Авось недолго.
Хотя стоп, почему тишина?! Ты что, парень?! Шутки давно кончились. Это только название хорошее – игра, а на самом деле «жизнь». Ну и «смерть» тоже – они всегда рядышком. Тихо сжимаю его другую руку, которая опущена: «Голос!».
– Бу-бу-бу-бу…
Совсем другое дело. Стоп! А рука?! Забыл?! Помог изогнуть кисть так, чтоб сразу было видно – дефективное дитя с парализованной конечностью. И полумрак тоже на нас играет – они ж со света ничего не увидят, да и не знает никто юного Ваню в лицо. И вообще, его сейчас даже дворня не признает за сына дьяка, так что там говорить про опричников.
Дальше каждая минута как вечность. Вот что они так долго делают на женской половине?! Девок дворовых щупают? Не должны. Приличный опричник себя до холопки не опустит – ему хозяйку подавай. Неужто нашелся какой-нибудь копрофил?!
Ну все. Отлегло от сердца. Вон они, спускаются уже. Кто морщится, кто плюется – стало быть, недовольны. Вот и славно. Ваши плевки, господа мерзавцы,- это бальзам на мое сердце. Они – мои аплодисменты.
– Мальчишку сыскать надобно,- вспомнил кто-то.
– Ищут уже.
– Может, огоньку, государь? – услужливо предложил стоящий почти рядом со мной бравый молодец, показавшийся мне знакомым,- Сам выскочит.
Я присмотрелся повнимательнее и вспомнил – именно он ехал следом за Иоанном. Значит, царевич. Ну и козел! Я б тебе в штаны огоньку, чтоб ты из них выскочил! А лучше напалму. Но сижу-молчу, слюну пускаю.
– Да они уже и так обделались,- слышу мрачную шутку царя.
Вот он стоит возле меня. Высокий, с аккуратной кучерявой бородкой, цвета глаз не вижу, но мешки под ними изрядные, здоровый нос уточкой книзу, лоб высокий и в морщинах. Пока мелкие, но и для тех рано – ему ж еще и сорока нет, исполнится только через месяц. Одежду описывать не буду, в сумраке она все равно не блестит и тона ее все больше приглушенные, хотя цвет их я заметил – кроваво-красный, под стать сегодняшним занятиям.
Но как же он близко-то. Можно рукой пощупать. Настоящий. Из Рюриковичей. Только щупать не хочется, да и руки показывать нельзя – они же все в кровище. Впрочем, даже если проведу по нему, все равно испачкается не он – я.
– Ты чьих будешь, божий человек? – слышу над ухом.
Ишь ты, он еще и ласково может. С чего это вдруг и
кому? Рядом вроде ни одного человека из дворни Висковатых не наблюдается, а к опричникам так обращаться все равно что черта ангелом назвать. Царь же у нас богобоязненный. Он как человек пять – десять замучает, так, вернувшись с Пыточного двора, все утро поклоны перед иконами бьет. Со старанием. Я читал, что у него даже шишка со лба не сходит от усердия. Ну-ка, посмотрим, есть она или врали в книжках.
Украдкой поднимаю голову и… столбенею. Взгляд мгновенно напарывается на царский взор, жесткий и колючий. Внутри буравчиками злоба, в самой глубине – страх, а поверху пленочка ласки. Только тоненькая она. Дунь разок – и нет ее. И чего это он на меня уставился? Грим потек?
– Оглох, что ли, юрод?! Царь тебя вопрошает!
Это опять царевич. С огоньком не вышло, так он здесь норовит порезвиться…
Чего-чего?!.
Меня?!.
Царь?!.
И что делать? По плану ответ не предусмотрен. Нет текста в моей чумазой папочке, которая прозывается головой. Скалюсь во всю ширь рта. От уха до уха. Время тяну. И Ванька, как назло, замолчал. Плечом чувствую – затрясло мальчишку. Сидит ни жив ни мертв. Хорошо, что его правая ладонь под моими пальцами и сверху их закрывают тряпки-обноски. Всегда можно дать знак, напомнив про голос. Напоминаю. Молчит. Давлю на указательный – это условный сигнал.
– Бу-бу-бу-бу…
Ну все, вроде опомнился. И снова голос, но уже порезче, нетерпеливый и властный:
– А не встречал ли ты мальца тут, лет эдак десяти, божий человек? А я тебе денежку дам,- И нараспев: – Блестючую.- И показывает.
Ого! Целая копейка. С таким размахом не разориться бы тебе, государь. Вон сколько на плаху кладешь. За каждого по копейке платить – так и в трубу недолго вылететь. Но ответ-то давать надо. Гыгыкаю радостно, головой киваю, в сторону двери, что на крыльцо ведет, пальцем тычу.
– Точно ли туда убег? Не врешь, юрод? – Голос посуровел еще больше.
М-да-а. Терпение и выдержка явно не входят в число его добродетелей. Даже удивительно – все ж таки божий помазанник, можно сказать, без пяти минут агнец и где-то там почти святой. Как же тебя, скотину, уверить, что утек Ваня? Тему, что ли, сменить? Хорошо бы. Ну-ка, где у нас сценарий с подсказками? И что там у нас написано? Нуда, не слепой, сам вижу, что чистые листы.
Имея время и находясь в спокойной обстановке, даже после долгих рассуждений свои последующие действия я бы отверг сразу, накидав кучу возражений, и первое из них – нельзя рисковать, когда шансы на успех равны одному из сотни. Но времени на раздумья у меня не было, и обстановка к ним тоже не располагала, а потому я положился на интуицию и действовал исключительно по наитию.
– На,- я протянул Иоанну Васильевичу кусок мяса, вытянутый из-под собственного седалища,- пожуй!
В следующую секунду я успел проклясть и руки, и язык, но главное – голову. Последнюю особенно. В три этажа. Врубил интуицию, называется. А ты кнопочки не перепутал? Не нажал ту, что рядышком, с надписью: «Дурь несусветная»? Ах, не посмотрел. Наугад врубил? Ну-ну. Сейчас тебе покажут кузькину мать. Сейчас тебе их и врубят и отрубят. Все. Вместе с головой. Устроят замыкание. И не короткое, а вечное…
А мне в ответ удивленно, но вежливо:
– Благодарствую, божий человек.
Ой, мамочка! Да неужто пронесло?! Вот что значит статус блаженного. Свезло так свезло, как говаривал господин Шариков. Но кнопочка, которую перепутал при нажатии, по-прежнему продолжала на полную мощь вырабатывать эту самую дурь. По максимуму.
– Да ты пожуй, пожуй. Он, чай, вкушнее мальца будет. Али человечинка слашче? Привык? – И хихикаю, как идиот.
Хотя нет, почему как?! Он самый и есть. Во всей своей красе и… дури! Только-только судьба мне улыбнулась, только-только осенила крылом нечеловеческого гуманизма, едва успела ласково шепнуть: «Живи, малыш», а я что в ответ? Нет, мол, хочу в покойники и баста. Главное, никогда не считал себя дураком, а тут… И обиднее всего, что весь мой труд пошел насмарку. Хорошо хоть догадался изменить голос, да и то – не заслуга это, а, скорее, привычка. Я уже три дня как шамкал да повизгивал, вот и продолжал говорить точно так же.
«Вот теперь тебе точно песец»,- задумчиво сказал внутренний голос Чапаеву.
М-да, пес с ним, с Василием Ивановичем. Сам напросился. А вот Петьку, который Ванька, жалко. Он-то, в отличие от меня, свою роль исполнил на все сто – хоть сейчас во МХАТ. Ну извини, парень. Плохой тебе режиссер достался. Константин, но не Станиславский.
Или попытаться исправить? А как?
Ага, вон уже и за сабли народ схватился. Кое у кого из самых нетерпеливых клинки из ножен поползли. Что ж, негодование объяснимо. Самое время оборонить царя от насмешек, тем более что труда это не составит.
– Дозволь я его, царь-батюшка,- кривится в недоброй улыбке лицо царевича.
– Ишши, ишши, Мал юта, свово мальца! – отчаянно взвизгнул я, заметив мужика в треухе,- Чуток ошталось тебе ишкать-то. Вшего два лета ш половинкою.
Царь растерянно оглянулся.
– Это кто, Гриша? – спросил он удивленно.
– Юрод Мавродий, а прозванием Вещун,- хмуро ответил тот.- Стрельцы ныне сказывали: «Что ни поведает, все сбывается».
– Вона как, – удивился царь и посочувствовал: – А тебе, вишь, худое напророчил.
– Да у него, окромя худого, и нет ничего на языке,- сумрачно ответил Малюта.
«Чего это так сразу ярлыки-то вешать?!» – возмутился я и тут же «исправился».
– А внуки у тебя шлавные народятшя. И умные и пригожие. Ходить им в венцах нарядных да в одежах богатых,- выдал я после секундного раздумья.
– А ты – одно худое,- попрекнул царь и с любопытством спросил: – Можа, и мне что насулишь, божий человек? Скажи как есть, я не обижу.
А вот тут проблема. Я имею в виду доброе. Нет, может, оно что и было хорошего, только я об этом не читал. Но опять говорить гадость – тоже не с руки. Фортуна – девушка капризная, да к тому же экономная. Боюсь, что лимит удач для меня на сегодняшний день закончился .Разве что-нибудь ужасное, но к самому царю отношения не имеющее? За такое и впрямь не накажет – ему ж на людей плевать.
– Огнь великий зрю,- с завыванием произнес я,- Идет он к граду твому, шпешит, торопитша. Ныне рано ишшо, а в другое лето жди его, Ванятка. Жди да бойша. Бойша и молиша.
Хотел дальше завернуть что-нибудь эдакое, но не стал. Очень уж мне глаза его не понравились. Помнится, у соседа-психопата из квартиры напротив они перед припадком точно так же мутнели, словно пленочкой подергивались.
«Кажется, плохо у меня с нейтральным получилось,- с тревогой подумалось мне,- Не иначе, опять впросак попал. Это какой у меня по счету? Хотя какая разница. Лишь бы не последний, вот что главное».
– И все? – выдавил из себя царь.
– Свадьбу твою на пепелище зрю,- добавил я растерянно.
По-моему, не успокоил. Может, хуже не сделал, но и не утихомирил – мутнеют глазки. А вон уже и веко дергаться начало, и ноздри раздуваются. Что, Костя, не вышло из тебя Нострадамуса? И поделом. Нечего было из себя графа Калиостро корчить.
– Свадьба – это славно. А дома поставить недолго. Чай, Москве не привыкать гореть,- рассудительно заметил совсем юный, невысокого роста, коренастый черноволосый опричник, стоящий позади царя, и поднес ко рту тонкий платок с ажурной вышивкой на уголке. Симпатичное лицо его забавно сморщилось, и он громко чихнул.- Может, на крылечко тебе выйти, надежа-государь? – деликатно предложил он,- А то уж больно здесь смердит. Опять же и солнышко к закату пошло – так и на вечерню не поспеем.
– Вечерня обождет,- нетерпеливо отмахнулся царь,- Хотя ты прав, Бориска. Негоже мне тут, яко в нужнике поганом, стояти. Соромно. Да и не всех мы проведали,- И, повернувшись к остальным, весело заметил: – Айда на соседнее подворье. Авось там нас полюбезнее встретят. К тому ж у Никитки дочка тока-тока в сок вошла – есть где распотешиться.
– А тут яко мне повелишь – сразу их в монастырь свезти али подсобраться час малый дать? – вкрадчиво осведомился юный опричник.
– Никак остаться возжелал? – хмуро поинтересовался царь.
– Так ведь мне в тех потехах вроде как не след ныне бывать. Опять же у тестя будущего на глазах. Эдак Григорий Лукьяныч и красавицу свою за меня не выдаст. Скажет, негоже ей с блуднем под венец идти,- виновато заметил опричник.
– Что, Гриша, неужто и впрямь такого молодца отверг бы? – полюбопытствовал царь.
– Как повелишь, государь,- невнятно ответил Малюта.
– Ну да ладно. И впрямь не по-христиански оно – на глазах у тестя. К тому ж тут и вправду кому-то побыть надобно, чтоб добро мое не разворовали. Так и быть, оставайся,- разрешил царь и… подался на выход.
Остальные поплелись следом.
Вскоре сени опустели, но ненадолго – вернулся юный опричник. Впрочем, опричник ли? Уж больно одежда у него отлична от остальных – светлых, приятных тонов. Ангельской не назовешь, но и с прочими не только цветом, а и покроем совсем не схожа. Опять же вооружение не то, и сабля отсутствует. Зато имеется топорик – эдакий миниатюрный бердышонок. Вспомнил! Рында он. Как там его царь назвал? Кажется, Борисом. Погоди-погоди. Это что же получается? Выходит, передо мной… И тут же в голове что-то перещелкнуло, и я понял, как его фамилия.
Меж тем Борис миновал нас с Ваней, прошелся к лестнице, ведущей на женскую половину, затем остановился, задумавшись и положив руку на перила, после чего, словно что-то вспомнив, резко повернулся, подошел и присел передо мной на корточки:
– Шел бы ты отсель, божий человек, а то, не ровен час, царь-батюшка в раж войдет да про твой кусок мяса вспомнит. Так и до греха недолго.
Я послушно кивнул и начал вставать. Борис не двигался с места, задумчиво глядя мне вслед. Когда я уже взялся за ручку двери, то услышал негромкое:
– Про внучков Григория Лукьяныча ты обсказал, божий человек, да не помянул, чьи енто детишки. Дочерей-то у него три.
Я осклабился:
– Твои, милай, твои!
– Это славно,- кивнул он и улыбнулся.
У него это так хорошо вышло, и сама улыбка получилась столь мягкой и мечтательной, что я на секунду даже залюбовался.
– А про меня словечко не молвишь? – Это он мне уже в спину.
– Царский венец тебе уготован,- бросил я через плечо и вышел, крепко держа за руку мальчишку.
Как отреагировал на такое пророчество Борис Годунов – а больше быть некому,- я не видел. Не до того мне было. Все внимание на младшем Висковатом. Если он сейчас, на финише нашего представления, заорет: «Мама!» и рванется наверх – пиши пропало. Но мальчик послушно шел и даже продолжал бубнить.
Мы уже вышли на крыльцо, как меня словно кто-то с силой толкнул в спину – на соседнем подворье раздался душераздирающий крик.
«А дочке-то у казначея всего пятнадцать исполнилось,- вспомнил я,- Совсем еще девочка».
И тут же еще один – на этот раз женский.
Мы оба повернули головы. К сожалению, крыльцо в хоромах Ивана Михайловича было высоким – происходящее у соседей на просторном дворе перед теремом я увидел, как на ладони. Увидел и остолбенел. Картина, открывшаяся моим глазам, была и впрямь страшна. Творимое под непосредственным руководством двух Иоаннов, старого и молодого, зверство оказалось настолько диким, что я даже не догадался закрыть мальчику глаза.
Изнасилование, конечно, мерзко, никто не спорит, но помимо него нас ждало зрелище поэкзотичнее. Вы никогда не видели, как человека перетирают надвое? Да-да, я не оговорился. Именно перетирают, используя для этого обычную толстую веревку, ну, может, просмоленную для прочности – я в такие подробности не вдавался. Двое загоняют ее человеку между ног и, держа за концы, наяривают, как двуручной пилой. Прочие держат перетираемого за руки и за ноги, чтоб не трепыхался. В данном случае это была перетираемая, то есть жена Фуникова.
О дальнейшем рассказывать ни к чему, и смаковать увиденное не собираюсь. Могу сказать только одно – по сравнению с этим изнасилование выглядит как детский лепет на зеленой лужайке.
– Не смотри,- опомнился я наконец и закрыл младшему Висковатому глаза, но было поздно, и он увидел предостаточно.
Я прикусил губу и, стараясь не ускорять ход, продолжал тихонько брести дальше, медленно шаркая босыми ногами. За калитку мы уже вышли, но возле нее оставались стоять стрельцы. Скорее всего, они не смотрели в нашу сторону, но зачем рисковать? Корабли чаще всего тонут либо в начале плавания, либо в самом конце, разбиваясь о прибрежные скалы. Было бы обидно «утонуть», когда спасение мальчишки так близко, и я продолжал тяжело ступать по доскам, которыми были застелены все улицы внутри Кремля.
На душе было тяжко. Меня не в чем упрекнуть, да и сам я понимал, что сделал все, что мог, и даже с верхом. Остановить кошмар просто не в моих силах. Но, господи, если бы кто знал, как мне хотелось его прекратить!
И пока мы брели, постепенно удаляясь на безопасное расстояние, девчонка и женщина постарше все кричали, истошно голося почти без перерыва и без пауз. И каждая из них звала на помощь маму.
– Бу-бу-бу-бу,- раздалось слева.
– Теперь можешь перестать,- сказал я мальчику.
– Бу-бу-бу,- ответил он.
Не понял.
Я остановился и присел возле него на корточки.
– Мы выиграли,- грустно сообщил я,- Отбой.
– Бу-бу-бу,- возразил он, пребывая в ступоре.
Глаза тупо смотрели на кончик носа, а кисть руки
по-прежнему оставалась неестественно изогнутой. Это был довесок к сегодняшним событиям.
Умеют ли сейчас лекари на Руси выводить из шока, я не знал. Оставалось надеяться, что умеют.
– Мы тебя обязательно вылечим,- заверил я его, стараясь убедить самого себя.
– Бу-бу-бу,- безучастно ответил Ванятка.
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.

Глава 18

КАРЕТУ МНЕ, КАРЕТУ

С психиатрами на Руси в то время было все в порядке, за исключением лишь одной небольшой проблемы – они отсутствовали. Я так подозреваю, что их также не имелось ни в Европе, ни в других частях света.
Оставалось только одно – нашпиговать мальчишку народными успокоительными средствами вроде валерьянки, а обращаться исключительно ласково, ни в коем случае не повышая тона, как бы ни раздражала его тупость и упорное нежелание понимать.
– Он – сын человека, который спас тебе жизнь. Но кто он – никому ни слова,- строго наказал я Апостолу, ткнув в Ваню пальцем, после чего объяснил, как надо вести себя с больным, что делать и чего не делать.
Отчего у него приключилось такое потрясение, Андрюха не спрашивал – и на том спасибо. Внимательно все выслушав, он кивнул, не говоря ни слова, и тут же приступил к обязанностям медбрата. Когда вернулась с торгов Глафира, она тоже подключилась к хлопотам, хотя больше бестолковилась и причитала, зато Апостол… На второй день я понял – вот в чем подлинное призвание моего Анд- рюхи – и спокойно вздохнул, сбросив со своих плеч одну из забот.
Не знаю, продолжали разыскивать мальчишку или угомонились, махнув на него рукой, но задерживаться в Москве все равно было нежелательно – Ваню надо было везти к родичам.
А Агафью Фоминишну, как выяснилось, я спас. Во-первых, ее никто не терзал, не мучил и не насиловал, а во-вторых, как мне удалось выяснить, в числе жен казненных, которых через день, 27 июля, утопили в Москве-реке, ее не было. Я ухитрился даже передать ей весточку о том, что с сыном все в порядке и скоро он будет отвезен в безопасное место.
Вообще в этой ситуации имелся только один плюс -
больной никому не проболтается, какого он роду-племени, потому что на все расспросы ответ у него один: «Бу-бу-бу». Учитывая дальнюю дорогу, обстоятельство немаловажное.
Куда ехать – подсказал сам Висковатый. Нынешних бояр он не больно-то жаловал, с усмешкой отзываясь и о Захарьиных, у которых все счастье в бабьей кике – имелась в виду первая жена царя Анастасия Романовна, и о Мстиславских, которые тоже подошли к трону лишь из-за родства с государем, и о прочих. Тот – жаден, этот – угодлив, иной – просто туп, чего Иван Михайлович и вовсе терпеть не мог.
На этом негативном фоне мне и запомнился его одобрительный отзыв о Дмитрии Ивановиче Годунове. Оказывается, Анастасия, жена среднего брата Висковатого,- урожденная Годунова. В свое время ее хитрый папочка Иван Григорьевич, наплодив кучу детишек, принялся за счет выгодных замужеств своих дочерей пристраивать к государеву двору сыновей. Разумеется, глядел он только в сторону тех женихов, которые в чести у царя. Возвысились, к примеру, после Казанского похода Курбские, он тут же подсунул свою дочурку Анну родичу князя Андрея Михайловича, а как начал входить в силу дьяк Висковатый, выдал самую младшую дочь за Ивана Меньшого.
– Он за меня ее хотел, да я уж к тому времени давно женат был,- криво усмехаясь, рассказывал Висковатый,- Да так ныне многие поступают. Все чрез родство норовят в ближние войти, а того дурни не ведают, что по нынешним временам ненадежно оно. Седни князь в славе, а завтра в опале, и что будешь делать – дочку-то назад не заберешь, да и сыну не повелишь жену обратно к отцу отправить. А государь опалу не на одного налагает – на весь род норовит. Но это теперь распознали, а тогда не ведали. Думали – ежели в почет вошел, то оно навсегда, вот и норовили чад своих пристроить, а потом локти кусали, как Тимоха Долгорукий, кой после Казани поспешил своего сына Андрея на Анастасии, дочке Володимера Воротынского обженить.
Опаньки! А вот с этого момента поподробнее, как любили говаривать питерские менты в знаменитом телесериале. Как только Висковатый упомянул о Долгоруких, да еще о том, которого звали Андреем, я сразу превратился в одно большое ухо. Правда, вскользь упомянутый князь больше не фигурировал, но я на всякий случай запомнил рассказ Ивана Михайловича чуть ли не дословно.
– Он, вишь, хотел было еще и дочь свою за братца его, за Михайлу выдать, чтоб двойное родство получилось, для крепости, да тот женат был, а потом, когда овдовел, Ванька Меньшой из Шереметевых расстарался. Чтоб с героем Казани породниться, такую щедрость выказал – разом десять деревенек в приданое за свою Стефаниду дал. А чего не давать, коль они на него с неба свалились.
– Как с неба? – не понял я.
– А вот так. Когда Адашев из доверия царского вышел, государь все поместья, что под Костромой за ним числились, в казну и забрал.
– Взял и отнял? – удивился я.- Просто так?
– Вот и видно, что ты фрязин,- усмехнулся Висковатый,- Это у вас в Риме, да в Милане, да у немцев с поляками, да у Елизаветы Аглицкой и прочих закон блюдут. А у нас на Руси святой ныне все от воли государевой зависит – и чины, и сама жизнь. Про вотчины же и вовсе промолчу. Хотя нет,- тут же поправился он.- Поначалу царь мену с Адашевым устроил, да взамен костромских он ему в новгородских землях вдвое больше дал, хотя проку с них – и земля худая, и людишек мало. Одно название – мена, а разобраться – попросту отнял и… отдан Ваньке Шереметеву. Опять же не просто так, а из-за того, что тот в родстве с царскими родичами, с Захарьиными. Село Борисоглебское, что за Адашевым числилось, здоровущее, со слободой. И деревенек тож изрядно при нем, поболе полусотни, так чего ж не выделить десяток дорогому зятьку. А тот не оправдал – в опалу угодил. Мне потом сказы-
вали, что Тимоха Долгорукий повсюду хвалился, будто все загодя чуял, потому и не стал выдавать дочь за Михайлу, токмо лжа это – не вышло у него, вот и все.
Я вновь насторожился, надеясь услышать дополнительные подробности об этом Тимохе, имеющем сына Андрея, но напрасно. Далее Висковатый резко повернул свой рассказ в сторону Годуновых, однако внимания я все равно не ослаблял. Во-первых, может быть, еще повернет опять к Долгоруким, а во-вторых, сведения о Годуновых интересны сами по себе. Тот же Борис Федорович, о котором мне довелось читать, производил весьма приятное впечатление. Правда, спутался с дурной компанией – я имею в виду опричников царя, но тут уж ничего не попишешь, другой поблизости не наблюдалось.
К тому же, если мне не изменяет память, будущий царь чертовски суеверен. Даже в официальную для всех подданных присягу ухитрился загнать слова об обязательстве не колдовать против него и против всей его семьи. Это уже не обычный страх перед чародейством и ворожбой – тут припахивает манией, которой, если что, можно и воспользоваться. Ну-ка, ну-ка, что там о его родне?
– А что до сынов Годунова,- продолжал Висковатый,- то тут не в коня корм пошел. Из четырех сынов лишь старший Ванька Чермный батюшке угодил – и ратиться мог, и воеводствовал в Смоленске справно, и в опричнину одним из первых влез, да и сынка своего Дмитрия к царю подсунул. Ныне он уже до постельничего' дошел, смышленый, ничего не скажешь. Прочие же потише нравом уродились, да и здоровьишком хлипковаты. Василий с Федькой, хошь и помоложе Чермного, ан в домовину уже слегли, а Дмитрий, самый младший, жив, но из вотчин своих костромских ни ногой. Зато душой и впрямь светел. Когда брат его Федор богу душу отдал, так он детишек его – Бориса с Ириной – к себе взял и как родных растил.
«Борис и Ирина,- нахмурился я,- Ну точно. Это ж знаменитый Годунов. И отчество совпадает, Федорович он».
– А ныне они как? По-прежнему у него живут? – осторожно осведомился я.
– Зачем? Вырос уже Борис-то. Его Ванька Чермный к государю в рынды пристроил. О прошлом лете его уже к царскому саадаку приставили. А сестра его вроде бы маленькая еще, так что по-прежнему там, у Дмитрия Ивановича. Да она ему не в тягость. Самому-то господь детишек не дал, вот он и нянькается с племяшами…
Теперь по всему выходило, что для юного Вани Висковатого самое подходящее место – это Кострома, где в своих убогих вотчинах сидит «светлой души человек» Дмитрий Иванович Годунов, который вдобавок еще и бездетен.
Однако в любом случае для начала предстояло нанести визит среднему Висковатому – Ивану Меньшому. Как-никак родной дядя своего тезки, так что, может, подскажет местечко получше или вообще решит взять к себе.
Официальная версия визита – возврат сторублевого долга купца Ицхака. Деньги большие, а потому можно было смело требовать разговора с самим хозяином. Для наглядности я держал в руках тяжеленный кошель. Весил он как раз на сотню рублей. На самом деле денег там было немного – в основном свинцовая дробь. Только сверху я насыпал пару сотен серебряных новгородок, которые накануне взял у Ицхака.
Иван Меньшой поначалу растерялся. Еще бы, он-то ни о каком долге не имеет ни малейшего понятия. Только потом, после моего усердного длительного подмигивания до него дошло, что явился я совсем не за этим. Вообще-то, пообщавшись с ним, я понял, почему царь оставил в покое именно среднего из братьев Висковатых. Третьяка мне – тот как-то раз приезжал к брату на воскресную трапезу – повидать довелось. Впечатление он оставил о себе не в пример этому Меньшому – энергичный, ухватистый, да и за словом в карман не лез. Этот же – ни рыба ни мясо. Да и вообще всем в тереме, как я понял, заправляла исключительно его супруга Анастасия Ивановна, урожденная Годунова.
Едва узнав, что сын Ивана Михайловича спасен и находится в безопасном месте, она тут же без лишних слов осенила меня крестом, заявив, что меня не иначе как послал сам господь, вняв ее молитвам. Я засмущался, польщенный, хотя и не совсем убежденный в том, что именно всевышний выписал мою командировку, но, как оказалось, ловкая женщина не зря осыпала меня комплиментами, поскольку, по ее раскладу, везти мальчика к ее брату Дмитрию Ивановичу было больше некому – не супругу же этим заниматься?
Впрочем, по моему раскладу выходило то же самое. Куда уж ему. Опять-таки и должность у этого Меньшого та еще. Дьяк Разбойной избы – это все равно что генерал МВД, так что желающих подсидеть своего шефа из числа тех же подьячих – хоть завались. Плюс начальник, дьяк Василий Щелкалов. Тот тоже смотрит волком, перенеся свою неприязнь со старшего Висковатого на среднего. Вдобавок хоть брательник царского печатника и был мямлей, но все равно за ним и за его дворовыми людьми сейчас присматривали зорко. Иной раз и кроткого человека можно так достать, что он встанет на дыбки, а тут сгинули на плахе сразу два брата. Ну как чего-нибудь отчубучит?
Это по меркам двадцать первого века понятиям «род», «отечество», «предки» особого значения не придают. Разве что родству с каким-нибудь славным именем. А я – троюродная внучка Толстого, а мой троюродный прадед приходился племянником Тургеневу… Тут да, бывает, но все равно не то. Здесь же, в году тысяча пятьсот семидесятом от Рождества Христова, или в лето семь тысяч семьдесят восьмое от Сотворения мира, совсем иначе. Иной боярин на плаху готов лечь за непослушание, но за царским столом дальше другого боярина (подсчет мест велся от государева кресла), род которого, по его мнению, ниже, ни за что не сядет. И это в присутствии самого Иоанна Грозного. Вешай, руби, казни, царь-батюшка, а умаления «отечеству» своему не допущу.
Только пребывая тут, в этом времени, я и понял истинный смысл фразы: «За Веру, Царя и Отечество», особенно последнего слова в нем. Отсюда оно идет и означает отнюдь не абсолютное бескорыстие в самопожертвовании на поле брани. Фигушки. Помимо согласия пострадать за православие и власть, тут еще имеется и третье – за свой род. И когда представителей твоего рода тащат на плаху, а ты молчишь в тряпочку, значит, ты, в глазах Иоанна, прошел последнюю контрольную проверку. Если уж и эту обиду – не простую, смертную – сглотнул, в угоду царю наплевав на свой род, то, стало быть, можно смело ставить штамп: «К дальнейшей службе годен».
К тому же поездка, и желательно куда-нибудь подальше, как оказалось всего днем раньше, входила и в мои собственные планы. Теперь, после разговора с Ицхаком, состоявшимся накануне, точнее с его приказчиком, вернувшимся из-под Новгорода и сообщившим мне ошеломляющую новость, я сам жаждал отправиться хоть к черту на рога. Кострома так Кострома. Отлично. Лучше нее может быть только какой-нибудь Великий Устюг, потому что тот еще дальше, и намного.
Нет, ненаглядная, которую я давно в мыслях называл своею, не погибла от мора, да и в ближайшей перспективе смерть от чумы ей тоже не грозила, потому что в Новгороде ее не было, так что мой вояж туда отпадал. Где-то здесь она жила, в Москве, будучи… супругой боярина Никиты Семеновича Яковли.
Потому приказчики Ицхака и не сумели ее отыскать, когда бродили по подворьям. Розыск-то был объявлен на Долгорукую, а не на, прости господи, какую-то Яковлю. Ну и фамилию она себе подобрала. Пузатую и бесформенную, как квашня. Хотя постой-постой…
– А это не сын того, что…- повернулся я к Ицхаку.
– Сын,- кивнул он, угадав мой вопрос.
Я с тоской вспомнил поседевшего прежде времени старика, которого царь простил в день казни Висковатого, и горько усмехнулся. Как знать, может, та девушка в лазоревом сарафане, что метнулась подхватить еле стоявшего на ногах боярина Семена Яковлю, как раз и была моей мечтой, теперь уже бывшей? А я-то, дурак, даже не разглядел ее со спины. Да и не до того мне было – смотрел в другую сторону.
– Но это точно она? – попытался я усомниться, еще лелея безумную надежду, что произошла какая-то чудовищная ошибка, которая сейчас выяснится, и все встанет на свои места.
– Да точно, боярин,- обиженным тоном заявил приказчик и вновь принялся перечислять то, что ему удалось выяснить: – Княжна Марья Андревна Долгорукая, осьмнадцати годков от роду. Замуж князь ее выдал о прошлой осени. Батюшка жениха уделил им свои поместья, кои получил от государя-батюшки, так я не поленился и заехал туда на обратном пути, дескать, поклон передать – авось от Твери до Старицы по воде крюк не велик. Так что все как есть выведал и самолично оную княжну повидал.
«Точно,- вздохнул я.- Под Старицей я ее и встретил. Все сходится».
А приказчик все расписывал Машины прелести:
– Краса и впрямь неописуемая,- Он мечтательно закатил глаза,- Ходит, ровно пава выступает, засмеется, яко дукатом одарит. И сама вся сдобная да пышная…
– Коса русая? – перебил я, вопреки всему на что-то еще надеясь.
– Не разглядел под кикой мужниной,- развел тот руками.
– А лицо? Веснушек на лице не приметил? – вспомнил я увиденную пигалицу.
– Да что ты, боярин. Ликом она белым-бела, яко снег первый. Ни единого изъяна,- твердо заверил тот, и моя последняя надежда приказала долго жить.
Вместе с веснушками.
Расчет, который со мною произвел в тот же день Ицхак – я, собственно, приходил за ним,- был честен, но все мои, даже самые мелкие, расходы купец тщательно учел. Не забыл он ни мои нарядные одежды, ни коней, добавив стоимость комнаты на гостином дворе, где мы с ним поначалу проживали, и сминусовав еще триста пятьдесят рублей в счет выплаты процентов по тем распискам, которые отыскали у некоторых приказных людей при аресте. По ним мы оказались в должниках у приказа Большого прихода, а с его шустрыми подьячими лучше не связываться – себе дороже.
Словом, на руки мне причиталось не так уж много – тысяча семьсот десять рублей шесть алтын и три деньги.
Перепроверять за ним я не стал – не до того. Оглушенный услышанной новостью, я попросту махнул на все рукой. К чему теперь мне эти рубли? Да и того, что он насчитал, мне все равно с собой не взять – по весу это получалось больше семи пудов серебром. Пришлось на пару дней задержаться, пока Ицхак найдет для них выгодное размещение. В конце концов он отыскал надежное местечко – в Русской торговой компании, как называлось объединение английских купцов, торгующих с Русью. Взял их у меня некто сэр Томас Бентам на полгода с обязательством выплатить пять процентов с суммы.
Часть остальных денег ушла на покупку дорожных припасов, одежды для мальчика и приобретения для него возка с лошадьми. Можно было бы впрячь в возок мою и Андрюхину, но я отказался, оставив лошадь Апостола как резервную – мало ли что может случиться в дороге,- а своего коня для себя.
Я вовсе не собирался осваивать искусство верховой езды, просто не хотел сидеть в возке, отчаянно нуждаясь в одиночестве. К тому же чем больше трудностей, тем лучше. Когда идешь вечером в раскорячку, а в крестце будто кол, и спину нещадно ломит, а мышцы ног крутит судорога от усталости – горечь на душе ощущается не так сильно. Пускай она не уходит вовсе, но хотя бы отдаляется, и, надо сказать, на весьма приличное расстояние.
Нет-нет, не подумайте, что я сдался, опустил руки и поставил на моей мечте крест. Дудки! Если судьба хотела прибить меня этим известием, то вынужден ее разочаровать – ничегошеньки у нее не вышло. Удар, что и говорить, был болезненный и настолько чувствительный, что у меня даже перехватило дыхание. Охнуть и то навряд ли получится. Но я знал – перетерплю.
Чтобы я примирился с тем, что урожденная Мария Долгорукая, которая все равно в конечном счете должна стать и будет княгиней Монтекки, то бишь Россошанской, оставалась какой-то Яковлей?! Ха! Трижды ха-ха-ха! Плохо ж вы меня знаете, господа. Это только первый тайм, который мы уже отыграли и в котором я успел понять лишь одно – судья явно пристрастен и гол, забитый в мои ворота с нарушением всех правил, засчитал несправедливо.
Ну и ладно. На будущее будем знать. Мне бы только восстановить дыхание – очень уж больно. Лишь по этой причине я нуждался в перерыве, благо что время меня, увы, не лимитировало. Но ничего, съезжу в Кострому, по пути все обдумаю, почищу перышки, приведу себя в божеский вид, а дальше поглядим. Есть еще и второй тайм, мадам судьба, которая неправедная судья, и смиряться со своим проигрышем я не намерен – так и знайте. Пожалуйста, веди в счете… до поры до времени, но победить тебе все равно не удастся! И вообще, за одного битого двух небитых дают, так что я теперь вдобавок зол и страшен в своем праведном гневе. Пороховая бочка по сравнению со мной – ящик с песком. Эх, знать бы еще, на кого его обрушить.
Хотя нет, не так. На кого – я знаю, а вот как – вопрос. На поединок, что ли, муженька ее вызвать? Есть же сейчас на Руси «суд божий», который на самом деле является обыкновенной дуэлью. А что, мысль! Вот на нем я и приголублю голубка, чтоб знал, как отбивать чужих невест. Да так приголублю – мало не покажется. А там можно и посвататься… к вдове.
И тут же снова сказал себе: стоп! Ведь если она с ним счастлива, то может и не пойти за меня замуж. А вдруг они и детьми успели обзавестись? Сиротами оставлять, безотцовщиной? Это ж не только его дети – ее тоже. Опять не годится. Пусто в голове. Плохо она у меня пока варит. Уж больно неожиданно я получил этот удар. Какой там гол – нокдаун, не иначе. Ну ничего. Главное, что она жива и здорова, а над всем остальным можно поразмыслить потом. В пути.
Поначалу я хотел нанести визит ей прямо сейчас, еще до отъезда. В глаза посмотреть, спросить мысленно, зачем поспешила да почему меня не дождалась, но, подумав, отказался. Не готов я к этой встрече, а потому рано мне с ней видеться. Пока рано. Вначале надо прокатиться до Костромы. Новые люди, новые впечатления – это как свежий ветер, остужающий разгоряченное лицо, как взмахи полотенцем услужливого секунданта, нагнетающего кислород для вымотанного в упорном поединке боксера. Вот глотну его и приду в себя. Обязательно приду. И уж тогда-то мы что-нибудь непременно придумаем.

Я перейду неудач полосу,
Мне повезет, как и прежде.
Слышишь, Судьба, заруби на носу,
Сквозь года пронесу
Свою любовь к Надежде.

«Еще не все предрешено, еще не все погасли краски дня»,- пел Макаревич. Правильно пел. Мудро. И оптимистично. И огня мне действительно не жаль. Это сейчас он во мне слегка притух. Но если судьба рассчитывает, что одного ушата ледяной воды из проруби для меня хватит, то она заблуждается, и скоро я ей это докажу. Очень скоро. Гораздо раньше, чем она думает.
Длинно получилось – извините. А как короче описать ту сумятицу, что творилась в моей душе? Не знаете. Вот и я не знаю.
По той же причине я отказался дарить перстень Ицхаку. Наотрез. Раз мы еще повоюем, то пусть он мне и служит напоминанием. Я даже не стал оставлять его у «очень надежных людей», рекомендованных купцом. Как тот ни уверял меня, что они знают о перстне слишком много, так что не обманут и вернут его честь по чести, я, дабы не заполучить больших неприятностей, решил взять его с собой.
Единственное, к чему я прислушался, так это снял его с пальца. Зачем мне ненужные расспросы попутчиков, да и для царских подьячих с местным начальством мой перстенек с камнем – лишний соблазн притормозить владельца, а потом постараться изъять.
Так что настойчивым уговорам Анастасии Ивановны я не противился. Все нормально. Поедем, отвезем, а уж потом…
Выезжали рано, едва рассвело, под мелодичный перезвон церковных колоколов, извещающих народ, что пора к заутрене. Глафира рыдала, расстроившись не на шутку. Дама явно имела на Апостола вполне определенные виды. Впрочем, сам Андрюха тоже выглядел расстроенным – судя по всему, чувства их были обоюдными.
– Когда вернемся, дам тебе вольную и еще денег на обзаведение. Тогда и обвенчаетесь,- ободрил я их.
Слезы на глазах Глафиры мгновенно высохли, а Апостол смущенно потупился, но было видно, что парень рад.
Замоскворецкий мост мы одолели на удивление быстро, так что к месту встречи, назначенному у Никольских ворот Китай-города, прибыли даже с опережением графика.
Церквей, церквушек и часовенок хватало и в слободах, окружавших Москву, и первое сообщение истово крестящегося на каждый купол Андрюхи тоже касалось церкви, точнее ее святых. Оказывается, мы выехали в очень удачный день, а потому нас непременно ждет благополучие в дороге и во всех делах, поскольку именно четвертого августа поминают семь «спящих» отроков, заваленных камнями в пещере, где они скрывались от Дециева гонения. Из этих отроков одного звали Иоанном, а другого Константином. Получалось, что мы выехали в день сразу двух небесных покровителей и удачи у господа можно даже не просить – она и так должна сопутствовать нам на протяжении всего пути.
«Уж лучше бы наоборот,- мрачно подумал я, совершенно не нуждаясь в обещанной Апостолом тиши и глади,- Все какое-то разнообразие от приключений, если судьба их пошлет, а то сиди у костра по вечерам и волком вой».
Я тогда еще не знал, что судьба не нуждается в том, чтобы человек высказал свое пожелание вслух – ей вполне достаточно и мысленного. И зачастую вовсе неважно, выстраданное оно годами или скоропалительное, сгоряча. Более того, как раз последние имеют гораздо большую вероятность сбыться.
Во всяком случае, мое пожелание судьба услышала…

ЭПИЛОГ

К сожалению, человек не всегда смотрит вдаль. Иногда он оборачивается к прошлому, с которым ему не хочется расставаться, ударившись в воспоминания. И оттого, что впереди пустота, они становятся вдвойне дороже его сердцу. У меня впереди нет пустоты. Напротив – там много радостного и светлого, доброго и хорошего, и я сам не понимаю, отчего память снова и снова с упорной настойчивостью стремится вернуть меня в те дни, что давно остались за моими плечами. Что она хочет мне подсказать? От чего предостеречь? Но ведь все позади, и переиграть ничего нельзя. Тогда зачем? Не знаю. А может, она попросту, без какой бы то ни было задней мысли, возвращает меня к наиболее ярким воспоминаниям? Пожалуй, это наиболее логичное объяснение – только два раза в жизни я был так сильно обескуражен и не знал, что предпринять. Этот был первым по счету.
Я встаю из-за грубо сколоченного самодельного стола и выхожу на крыльцо старого домика. Он обошелся мне недешево – пришлось уплатить за него целый веницейский дукат. Прежний хозяин настроился на длительный упорный торг и немало удивился, когда сразу же после осмотра получил мое согласие на названную им цену. Наверное, стоило бы немного поторговаться, тем более опыт у меня имеется – спасибо Ицхаку,- но слишком уж мне тут понравилось. Тихо в нем, уютно, покойно, а что старый – не беда. Стены крепкие, крыша не протекает, потолок не валится, половицы хоть и скрипят, но тоже протянут лет двадцать, а все остальное мелочи. И главное, что подкупило,- его расположение. Именно так мне и хотелось, чтоб кругом ни души. Лепота. За такое можно отвалить и два дуката, так что продешевил он, а не я.
Передо мной раскидистый яблоневый сад – еще одно преимущество. Он начинается сразу, почти в двух шагах от меня. Деревья такие же старые, как и дом, но плодоносят исправно, стараются. Вон они, яблоки, свисают тут и там. Яркие, налитые солнцем, со счастливым красным румянцем на крутых боках, и каждое так и манит сорвать его с ветки. «Меня! Меня!» – безмолвно взывают они, соревнуясь друг с дружкой, кто быстрее докричится. Пожалуй, вон то чуточку лучше всех прочих. Или мне это только кажется?
Хотя зачем гадать, и я срываю его – теплое, тугое, хрусткое, переполненное вкуснющим кисловато-сладким соком, брызжущим во все стороны и стекающим по подбородку. Может, это и есть знаменитый сорт «рязань»? Трудно сказать наверняка. Во всяком случае, у него очень похожий вкус, которому не суждено измениться ни через сто, ни через тысячу лет. Никакого сравнения с человеком, который вечно куда-то спешит, торопится, суетится. Зачем? Бог весть. Он и сам этого зачастую не знает. Да мало того, ведь он еще, как правило, непременно забывает самое важное, самое главное.
В отличие от забывчивого торопыги, я знал, зачем уезжаю в Кострому и для чего нужна мне эта поездка, вот только понятия не имел, что она обернется для меня людской кровью, болью, смертью абсолютно ни в чем не повинных людей и еще много чем, не к ночи будь помянутым.
Но вот интересно – если бы я знал обо всем этом, то поехал бы? Я пытаюсь ответить и не могу. Вместо этого в голове вдруг всплывают слова песенки, которую давным-давно исполнял наш самодеятельный школьный ансамбль:

Я не знаю, что на свете выбрать.
Жизнь-учитель, помоги, скажи!
Те примеры, что ты нам диктуешь,
Есть решение у них или увы?
Подмигни, суровый педагог,
Дай подсказку на свои задачки,
Дай хотя бы маленький намек,
Заплутал я в дебрях твоей сказки.

Вот только не подскажет она – хоть проси, хоть не проси. Думай сам, решай сам, а потом сам же отвечай за содеянное.
Наверное, люди еще и потому выдумали дьявола, чтобы увильнуть от ответственности – ведь так удобно сказать: «Бес попутал». И все. А ты вроде бы как уже ни при чем. Полностью скостить тем самым грехи навряд ли получится – на небесах дураков нет, но есть надежда, что частично зачтется. И получается, что это, с одной стороны, он – всемогущий злобный сатана, а приглядеться, с другой – несчастный козел отпущения и только. Кстати, уж не потому ли дьявола изображали схожим с козлом – рога, копыта, борода, похоть…
Мне, в отличие от них, куда хуже. Я привык сам отвечать за свои прегрешения, не ссылаясь на козлинобородого парнокопытного. И всякий раз я терзался в мучительных раздумьях – можно ли было иначе, лучше? Терзался до тех пор, пока не понял – ни к чему заниматься самоедством. Жизнь потому и называют мудрым учителем, что она каждый день задает нам каверзные задачки, не давая на них ответов, но зато и не ставя ни двоек, ни пятерок. Ты должен сам оценить, сам вынести себе приговор и сам… привести его в исполнение. Возможно, что он будет ошибочным, но это опять-таки твои проблемы, а не ее…